Новости
2017-05-30
Мир отметил 160-летие со дня рождения выдающегося ученого в области электротехники Николы Теслы.
2017-05-26
Когда в тебя попадает молния напряжением в 200 миллионов вольт
2017-05-23
Росатом и его предприятия приняли участие в XIII Московском международном инновационном форуме «Точные измерения - основа качества и безопасности» и выставке средств измерений и метрологического обеспечения «MetrolExpo-2017», который прошел в Москве на ВДНХ.
2017-05-22
Мифы про СВЧ-печи
2017-05-11
Ядерная энергетика позволяет обеспечивать необходимые базисные мощности по доступным тарифам
2017-04-13
Россия завершила испытания элементов коммутирующей аппаратуры для термоядерного экспериментального реактора ИТЭР

Часть II. Совхоз, отгулы, «дырка в голове»

Кроме баз, были еще и колхозы. Главное их свойство – указанное выше отключение от повседневности и растормаживание. Например, для меня это было место, где я мог Покурить, Лежа в Кровати. А также вволю пообщаться с друзьями, если удавалось поехать с ними в одну и ту же смену. А также побывать на природе – народ удил рыбу, собирал грибы. Народ жил. В людях просыпалось что-то здоровое. Они начинали рассказывать друг другу о жизни. Проводили время в обществе лиц противоположного пола. Вот, например, сцена. Сидим мы на скамеечке и курим. Мимо идет один общий знакомый – Ю.Ш., токарь с производственного участка. Останавливается и говорит: «И.М. обещала за 10 рублей дать поцеловать грудь. Как думаете, стоит?» Я молча давлюсь папиросой. Народ тихо стонет от смеха.

Так в жизни и бывает – один проводит время в обществе, а другой молча давится от смеха. И это – как сказала бы Сэй-Сенагон – несправедливо. Да и названная цена вызвала бы у нее недоумение...

Многие начальники, заняв свое место, считали должным пару раз съездить в колхоз и на базу. Так сказать, сходить в народ. Бывал в автобусе, идущем в колхоз и директор Наяшков, и даже он сам таскал мешки. Причем, по крайней мере, один раз ребята на разгрузке из кузовов совершенно уделали его, подбирая мешки из-под кубинского сахара, мы их называли «подарок от Кастро», и весили они не 40, а 80кг. Позже он ездил на базу, но уже не в автобусе, а на черной Волге, и один раз лично он мне кидал, стоя в цепочке, кочаны. Я, правда, не знал, что «этот в беретике» – директор, и только поэтому у меня руки не тряслись от уважения и страха.

Второй этаж клуба в Чирково. Вечер. На кровати сидит сотрудница И.А., дочь стеклодува А.М., и под гитару поет. Играет комсорг Отделения электроники. Стихи типа детского фольклора – «Стиль баттерфляй на водной глади / Продемонстрировали девы / Они в бассейнах Ленинграда / Плывут направо и налево». Исполнитель промачивает горло. «Какой-то маленький вассал / Все двери замка обошел / Но туалета не нашел / И в книге жалоб написал». Что он написал, я не помню, но куплетов было много. Думаю, что с десяток. «Король двенадцатый Луи / Велел отрезать всем по пальцу / За то, что оные страдальцы / Перчаток не уберегли». Бр-ред! – с чувством сказала бы С., и была бы права. А присутствующим хорошо. Тепло, сухо, папироса, друзья, и еще поют.

Кстати. Сотрудник Л.А. был в тот заезд особенно счастлив – «моя кровать стоит у окна, стекло разбито, и поэтому я первый узнаю, что пора идти на завтрак и ужин, и что именно будет на завтрак и ужин – кухня была внизу» – пояснял он. А на обед мы вваливались прямо по приходе с поля, нюхать времени не было.

На много важных, жизненно важных вопросов отвечало нам пребывание в совхозе. Так, например, на вопрос, почему картошка растет неравномерно. Двадцать метров пустой грядки, потом – огромный куст ботвы, правда, опять без картошки. Загадка эта стояла передо мной, подобно столбу дыма днем и огня ночью, который вел моих предков по местам будущих успешных боев Цахала. И разрешилась загадка, когда я впервые удостоился участия не в уборке, как до того, а в севе картошки.

Картофелесажалка есмь бункер для картошки на двух колесах, с дырой внизу, из коей картошка сыплется в борозду, и влекомый трактором. На подножке, трясущейся над бездной поля, стоит с.н.с. и палкой помогает картошке струиться в дыру. Венчает агрегат небольшой барабан, в который надо насыпать гранулированное удобрение (мелкие белые шарики), которые должны плавно, чинной цепочкой, услаждая взор, струиться туда же. Удобрение поступает в полиэтиленовых мешках. Принятый в стране моего проживания метод погрузки-разгрузки влечет продирание мешков, хранение их под открытым (так принято у нас говорить) небом вызывает, ввиду осадков, намокание, а последующие физико-химические процессы – «слеживание», то есть окаменение. Так что насчет чинно следующих по тонкой трубочке белых шариков – увы.

Мешок с удобрением ставится на трясущуюся над упомянутой бездной подножку и своим верхом точно достигает моей промежности (с учетом шерстяных носков, войлочных стелек и говнодавов). Упомянутая деревянная палка раз в двадцать метров – бум – бьет по мешку с удобрением. Ком размером с чайник вываливается и – бум – попадает в борозду. «Бум» в начале этого текста и «бум» в конце образуют так (литературоведами) называемую «рамку». См. прелестную книгу Герхард «Искусство повествования», посвященную «1001 ночи». В тех местах, где был «бум», вырастает куст ботвы без картошки, где бума не было – не вырастает ничего. Поэтому картошка растет (на совхозных полях) так, как она растет.

Общение с природой в колхозе имело выраженную утилитарную специфику. Впрочем, в здоровом человеческом обществе так и должно быть. Любовь – как учил нас поэт – не вздохи на скамейке! Утилитарность общения с природой состояла в превращении Природы в Еду. Особенно прославился на этом поприще старший научный сотрудник Л.М. Позже мы встретимся с ним на этих страницах – он будет одним из тех, на кого охотился Розовый Пеликан. Что это такое? Узнаете, когда придет срок.

Пока мы шли с поля домой, сотрудник Л.М. куда-то исчезал. Он приходил минут на 15...20 позже остальных, но приносил две большие сумки. Например, одну с картошкой и одну с кукурузой. Или с иным продуктом. Народ брался за ножи и начинался технологический процесс. Один из жителей нашей комнаты, И.К., позже мы встретимся с ним, когда он будет купать мышей в жидком азоте, не принимал участия в подготовке трапезы, да и в трапезе тоже. Он мрачно возлежал, а когда тарелки расставлялись на столе, и благоухание наполняло наш скромный вигвам, бурчал: «Опять блядей приведете?» Мы вяло возражали, а потом звали дам из соседней комнаты, чтобы те помогли нам справиться с едой. И они помогали. А потом исчезали. Небольшое расследование полностью удовлетворило наше любопытство. Они исчезали в следующую комнату, где их поили. Беда в том, что в нашей комнате собрались непьющие.

Что, конечно, является событием маловероятным, но надо же так случиться... Я прямо вижу, как Сэй-Сенагон наклоняет свою изящную головку и смотрит на меня недоверчиво...

Леопард. Не, это не кошечка, а кликуха или, если угодно, погоняло сотрудника Л.М. – его звали Леонард. А еще он имел обыкновение путешествовать по Северу и, вернувшись, потчевать нас рассказами. Один из его рассказов повествовал о некой избушке с некой бабушкой, которая всю ночь развлекала их народным творчеством, один из образцов которого был таков: «Какие были раньше мужчины? Нос горбиком, хуй столбиком, пять палок бросит и на руках носит. А теперь? Нос картошкой, хуй гармошкой, одну палку бросит и на водку просит». Я – сторонник дружбы народов; полагаю, что С. и эта бабушка быстро бы нашли общий язык.

Как-то раз, когда мы чистили грибы перед готовкой, сотрудник В.С. лежал на кровати, листал каталог грибов и комментировал. Про один из грибов он произнес после некоторой паузы: «А про этот написано... что по данным некоторых авторов, съедобен». Мы немного помолчали, а потом продолжили готовку. Дуракам везет – сказала бы С. – и вы читаете этот текст.

А однажды некий сотрудник (я пропускаю его инициалы не по каким-то политическим причинам, а просто потому, что забыл) сказал, что умеет готовить лягушек. Народ немедленно взалкал, тот пошел и поймал (кажется, двух) и приступил. Примерно в час ночи у меня кончилось терпение, и я пошел спать. Те, у кого терпения хватило, поведали мне утром, что досталось по ма-аленькому кусочку, а по вкусу это – курятина. Но разве нужен больший кусок, чтобы оценить и т.д. – вопросила бы С.

Еще о вздохах на скамейке – но не в колхозе, а на базе. По вечерам я иногда устраивался на скамейке с книжечкой. И как-то раз устроился рядом с одной нашей сотрудницей, кажется, Т. А на верхнем левом углу здания напротив нас сидел на фоне сентиментального неба голубь. Как-то разговор дошел до Греции и амфор. И я высказал (известную) гипотезу, что форма амфоры срисована с женской фигуры. «Конечно, нет, – возразила сотрудница и показала на сидевшего в профиль голубя, – вовсе не с женщины, а с голубя».

Позже я пытался за этой сотрудницей приударить, но отклика не получил. Умному человеку это стало бы ясно уже из истории с амфорой и голубем. «Плохо быть дураком», как говорит мой сотрудник С.К.

Разные, очень разные функции выполняли мы в совхозе. Советский инженер – сможете ли вы придумать, чего он не сможет сделать? Нет. И Сэй-Сенагон бы не смогла придумать. Уборка овощей и злаков, сев, строительство, лесоповал, животноводство... Как-то раз мы попали на ремонт комбайнов – можно сказать, почти по специальности. Не затем мы ехали в совхоз, чтобы опять держать в руках гаечный ключ! Но пришлось. Чинили комбайны мы бригадами по трое, под руководством местного специалиста. Специалисту было на вид лет 60...65, на самом же деле – думаю, меньше. Пил он так, что мы остолбенели. В обед он самолично и единоначально выдувал бутылку (надо ли пояснять, чего?) и – продолжал руководить ремонтом, отдавая понятные и правильные указания. Как-то раз он уделал две, но после этого его речь приобрела некоторую лапидарность. Однажды в конце дня мы покуривали и произнесли полушутя, что, мол, сегодня вечером надо по девочкам, а то давно пора, и – не желаете ли, Иван Иванович, с нами... И тут мы остолбенели. Этот прожженный алкаш и матершинник покраснел, опустил глаза и смущенно произнес – не, мне с вами, ребята, нельзя... мне надо кого постарше...

Разными могут быть у людей представления о должном. Но всех нас объединяет то, что у нас такие представления есть. У И.И. они были. А у многих – уж не знаю, было ли такое во времена С. – таких представлений просто нет. Нет вообще. Можно все, за что не убили. А если кого убили – значит, было нельзя, сам виноват, не перетер, не разрулил, не фильтровал базар...

На соседней площадке чинили комбайн тоже наши ребята. Местный начальник при них был старше нашего, и вдобавок у него совсем не гнулась спина. Совсем. И как-то раз кто-то из нас отпустил какую-то шутку по этому поводу. Наш И.И. посмотрел на нас соболезнующе, с доброй улыбкой, как на несмышленышей, и медленно, с паузой после каждого слова, произнес – «наши... деревенские... бабы... им... ОЧЕНЬ... довольны».

В нашей бригаде оказался один молодой человек – новый сотрудник, которого я не знал. Когда мы слегка потрудились, то решили, что пора и покурить. Поскольку курить, тупо глядя друг на друга, не интересно (а на бескрайние просторы смотрят только поэты), то кто-то затеял разговор, скажем, о летающих тарелках. Когда очередность дошла до нового сотрудника, он открыл рот, произнес: «у меня есть масса литературы по этому вопросу» и замолчал. После некоторой паузы разговор плавно потек дальше. На следующем перекуре разговор зашел о, скажем, снежном человеке. Когда очередность дошла до нового сотрудника, он открыл рот, произнес: «у меня есть масса литературы по этому вопросу» и замолчал. Мы переглянулись. На следующем перекуре – да, вы угадали. Между прочим, в том колхозе я как-то сказал, что когда я гляжу на этого мальчика, я жалею, что я – не женщина. Мои коллеги посмотрели на меня обеспокоенно, и мне пришлось срочно пояснять, что я... это... теоретически... Всегда правильная осанка, прямой взгляд в глаза, крепкое мужское рукопожатие, внятный подбородок. Прекрасный образец человеческой породы. Вспоминая его участие в наших дискуссиях, я начинаю понимать, почему биологи не воспринимают нас как людей.

Два примечания. Подобное употребление выражения «внятный» я впервые услышал когда-то от моей подруги В.И. Она говорила – про себя – «внятная грудь». Второе – на бескрайние просторы смотрят не только поэты. А еще и влюбленные – когда она сообщает ему, что мы с тобой, кажется, недостаточно предохранялись.

Тот же товарищ И.К., который сообщал, кого мы опять приведем разделить с нами трапезу, был замешан в еще одной замечательной истории, тоже связанной с колхозом и с отказом от еды. Но важно другое – это была история о Настоящей Женщине. Как-то мы убирали картошку на комбайне, было дождливо и мерзко («все было пасмурно и серо, и лес стоял как неживой, и только гиря говномера качала молча головой» – А.Галич). И на очередном круге наш старшой (тот же научный сотрудник Л.М.) распорядился о костре и еде. Собрали еду, двое нырнули в кусты, а мы поехали убирать дальше. И когда мы сделали очередной круг, колбаса уже скворчала, и все кругом источало ароматы. Мы проглотили слюну, слезли и начали вкушать. А сотрудник, сообщавший нам, кого мы приведем, остался на комбайне и сидел там, как статуя «Научного Сотрудника на Уборке Картошки, неизв. маст. предпол. посл. четв. ХХ в.» И произошло чудо. Любой нормальный человек при виде этой сцены сказал бы «вот псих» и погрузил бы зубы в колбасу. Воспитанный человек не сказал бы, но подумал. Истинный аристократ духа, читатель и почитатель Рериха и Блаватской просто ничего не заметил бы, а погрузил зубы, куда сказано.

Но Настоящая Женщина, сотрудница ВЭИ Галя О. подошла к старшому Л.М. и шепотом спросила его: «Ивану отнести еду на комбайн, да?»

Пройдут годы. Люди забудут весь тот бред, который мы создали в своей жизни. Рухнут корпуса ВЭИ, изгладится из памяти людской даже мой бессмертный текст, но навсегда сохранится на скрижалях благодарного человечества эта история – история о Настоящей Женщине, накормившей Представителя Противоположного Пола. Думаю, что Сэй-Сенагон согласилась бы с тем, что это и есть высшая справедливость. «Ибо в каждом представителе есть природа Будды», – добавила бы она.

Теперь перед вами барак на 50 кроватей, в котором мы и живем. В пионерлагере «Чайка» это называлось – пионерские бараки; стоит десять радиаторов, на них вперемешку носки и грибы. Эти бараки при нас и снесли, и последующие годы мы жили в домиках вожатых, в комнатах на 3...5 человек. Начальство жило чуть комфортнее – по двое. Но это, как и все в нашей жизни, было фикцией, ибо бедное начальство по вечерам долго совещалось, как жить дальше и закусывало. А с утра – на работу. Так в жизни всегда: тяжела жизнь начальства. Про последствия начальственного совещания и закусывания я ниже расскажу. Но сначала – общая картина. Что в колхозе было обычно хорошо – это кормежка. Редко чтобы вкусно, но почти всегда – доброкачественно, и обычно – досыта. Однако я сам видел, как сотрудник Л.А. съедал по три вторых блюда, оправдываясь тем, что рыбу он очень любит. Странный вид любви – промолвила бы С. Поскольку мы занимались электровакуумными приборами, а протекание в них тока подчиняется закону Лэнгмюра, чаще называемому «законом трех вторых» (ток равен напряжению в степени 3/2) то возникла шутка насчет того, что и в еде Л.А. следует закону «трех вторых». Шутку шутили целых десять минут.

Из развлечений в пионерлагере были беседы с друзьями и сослуживцами. Вспоминаются – как пишут некоторые литераторы – две. Случай со шведскими школьницами. Главный герой этой истории – наш сотрудник Ч., член КПСС и убежденный строитель коммунизма, человек абсолютной личной честности, один воспитавший двух сыновей. Впрочем, он не нашел с ними общего языка – быть может, в силу остальных перечисленных качеств. (Впрочем, сотрудник Л.А., не член КПСС и не строитель, не нашел оного с двумя своими дочерьми, так что дело не в этом; правда, он их воспитывал не один.) В первый день по приезде сотрудник Ч. заявил, что желает обсуждать каждый вечер важные философские проблемы. Третий жилец нашей комнаты и участник беседы, услышав про это, сказал, что у него болит голова, и лег тут же спать, а я из любопытства согласился. Тем временем в комнату набилось человек десять наших сослуживцев, уже принявших перорально, закусивших и жаждавших зрелищ. Вопрос, который мой коллега поставил на обсуждение – но нет, друзья, сначала нужна преамбула. Перед отъездом, сообщил он, ему довелось прочитать, что когда шведским школьницам официально разрешили интимно общаться с мальчиками, успеваемость школьниц повысилась. И они сами объяснили это так: раньше у нас головы были заняты тем, где бы встретиться, а теперь – учебой. С другой стороны, интимная дружба в школе – считал мой коллега – это плохо. «Итак, ставлю на обсуждение вопрос, – заявил он – можно ли разрешить еблю шведским школьницам».

Народ – кто еще стоял – лег. Я и так лежал на кровати, а тут еще кто-то лег поперек меня и начал выть от смеха, колотясь головой о мой живот. А что бы ответила на этот вопрос Сэй-Сенагон?

Случай со школьницами произошел, когда мы жили в пионерском лагере «Космос», а не в «Чайке», как обычно. Это вообще был знаменитый выезд. В день приезда народ ужрался так, что статуе пионерки отломали руку, а лагерную шавку то ли хотели поймать, но не смогли, то ли хотели и поймали и привязали веревкой за хвост к лагерному колоколу. Некоторым было очень смешно. А один из сотрудников принял такую дозу, что лег спать непосредственно под кустом, на спину, высыпав из нагрудного кармана рубашки пропуск и какие-то бумажки, и художественно вокруг себя на траве разложив их... Ну и что? – спросила бы С. – благородный чиновник унизил свое высокое звание. Сейчас его чик-чик или переведут на Шикотан. Не, все интереснее! – это повод вдохнуть запах времени. Дело в том, что именно сцену с валяющимся сиро и одиноко пропуском, валяющимся беззащитно и трагично, вернее сказать – оскорбительно для миропорядка и Государства – именно это запомнил народ и вспоминал позже, называл как признак этой истории, а вовсе не какую-то там шавку, пионерку и всю прочую ерунду...

Три недели не было бани. Выдвигалось много причин, пока мой тогдашний начальник Л.Л. не взял «0,5 чистого» и не пошел искать истопника. В тот же день была баня. Это Сэй-Сенагон бы одобрила. Отодрать трехнедельную колхозную грязь было не просто, и когда сотрудник Л.А. начал вытираться, прочие участники помывки стали интересоваться, где он нашел такую страстную женщину? Оный Л.А. был несколько смущен – он не сразу сообразил, что интересующиеся всего лишь имеют в виду длинные царапины на спине, следствие излишне отчаянного мытья. А когда месяц кончился, наехало начальство и стало давить на психику, требуя остаться еще. Народ посылал начальство (про себя) и требовал возвращения (вслух). Тогда начальство начало вызывать по одному и дрогнувшим голосом говорить: «Мы отпустим тебя, хорошо. Но тогда он – показывая на одного и того же нашего сотрудника, оптика З. – должен будет остаться, а у него двое маленьких детей». На этого партийного червяка клевали все.

Вот так в жизни и бывает. Да что говорить – на партийного червяка в 1917 году клюнула целая страна. Ох, и долго же ее после этого рвало... А потом в 1933 году клюнула другая. Дурные примеры, как отметила бы Сэй-Сенагон, заразительны.

А однажды в нашем бараке имело место перманентное высовывание языка. У сотрудника И.С. вздумала начаться ангина. А он где-то прочитал, что ангина проходит, если сколько-то раз высунуть язык так, чтобы достать – прошу не смеяться – до точки, где подбородок переходит в шею. Конечно, так высовывать язык могут только йоги, но язык И.С. тоже имел более чем внушительную длину. Однако высовывать его публично И.С. постеснялся. Народ – особенно после энного стакана – мог понять это как-то не так. Поэтому И.С. стал прогуливаться по бараку из конца в конец. «Туда» он шел как нормальный человек, а «сюда» – то есть ко мне – высунув язык. За этот вечер я хорошо насмотрелся на язык моего друга.

Кстати, о языке. Наши слесаря про партийных работников (помните это понятие?) говорили так: «Язык убрал, рот закрыл – рабочее место чистое».

А в углу сидит компания сотрудников механической мастерских. Один из сотрудников, Н.М., напившись, шумно себя вел. Сотрудники, обсудив вопрос, говорят нарушителю норм поведения – «будешь шуметь – лишим дозы». Серьезные люди – сказала бы С.

Прибытие в колхоз отмечалось, так или иначе, всегда, причем всегда именно так, а не иначе. Однажды было решено пить на противоположном берегу ручья глубиной 10 сантиметров и шириной 30 сантиметров, молча протекавшего перед домом, в коем мы дислоцировались. После отмечания народ решил пойти спать. Для этого надо было перейти через ручей по доске, которая имела место. Сотрудник В.М. на середине доски с нее упал, и, проявив дьявольскую ловкость, вымок весь. Его выволокли на берег, к несчастью – на тот, с которого он шел. Вы уже все поняли... Но я доскажу: с любовью и заботой, вообще столь свойственной ВЭИвцам, товарища раздели, обтерли, принеся полотенце с того берега, переодели в сухое, опять же принеся оное с того берега, спросили, сможет ли он перейти, и получили четкий и недвусмысленный утвердительный ответ. Товарищ отправился и на том же месте с тем же результатом... И с той же дьявольской ловкостью...

Сэй-Сенагон оценила бы ситуацию. Она бы прикрылась веером...

Дом, в котором мы жили, несколько раз в колхозе и перед которым произошло данное купание, повидал немало. Как-то раз немало повидал вместе с ним сотрудник И.С. Сидел оный И.С. на крыльце и, хозяйским глазом обозревая долы, веси и коровники, курил свою вечернюю беломорину. А мимо местная дама волокла своего мужа, который был совершенно пьян и, по сравнению с ней, тщедушен. Тем не менее, она притомилась, решила немного отдохнуть и прислонила мужа к дереву (кажется, березе). Переведя дух, она крепко взяла его хозяйским жестом за уши, как котелок со щами, приблизила его голову к себе и со звуком, от которого И.С. чуть не проглотил беломорину, поцеловала. Я не могу написать «чмокнула», ибо это какое-то уменьшительное слово. Может быть, правильнее сказать «чмонула»? Ну, так она его чмонула так, что вздрогнули коровы в коровниках. Потом прислонила к березе, перевела еще раз дух, взвалила на себя и поволокла дальше.

Еще об И.С. Однажды, когда мы стояли с ним и курили на лестничной площадке третьего этажа Электрофизического корпуса (в просторечии – корпуса ЭФК), он произнес «Мы еще увидим небо в брусочках сливочного масла». Вы, мои потомки, надеюсь, уже не понимаете смысла фразы. А С., как мне кажется, поняла бы. Мы еще увидим небо в мешочках с рисом... небо в брусочках лучшей китайской туши...

Вэивцам и вэивкам была an mass свойственна активная жизненная позиция. Перечень их увлечений, психозов, маний, больших и малых помешательств необъятен. Однажды зашел я в соседнюю лабораторию и вижу – на столе сотрудника И.С. разложены блесны. Все самодельные, все разные, аккуратными рядами, как полки на параде «от Синода к Сенату, как четыре строки». Та-ак. Все ясно... сотрудник И.С. увлекся ловлей рыбы. Это было очень правильное увлечение – его друзья (тут сглотнуть слюну) неоднократно едали выловленную им в походах и привезенную в Москву рыбу. Очень вкусную.

Среди многих увлечений сотрудника И.С. была спелеология. Кстати, сотрудник В.Ф. тоже занимался этим кошмаром. И они были знакомы. Но, когда И.С. нанимался в ВЭИ, он не знал, что В.Ф. тут уже работает. Причем в том же отделе. Когда они обнаружили друг друга в одном помещении, слегка удивились.

Вообще-то И.С. был одним из наиболее опытных спелеологов. В частности, во время прохождения пещеры Солдатская-Осенняя, когда был поставлен рекорд глубины (1100 метров), он руководил командой, которая установили на глубине 700 метров базовый лагерь и доставила туда «на руках» двойку, которая и сделала финальный рывок до отметки 1100.

Как весьма опытный спелеолог он неоднократно принимал участие в спасработах... Спустя много лет после того, как он ушел из спелеологии, я, на правах близкого друга, спросил его, почему он ее оставил. Мне это было интересно еще и потому, что я тоже лазил. Но не подумайте чего-нибудь лишнего – глубже 70 метров я не был. Так вот, он довольно долго – с минуту – молчал, а потом произнес куда-то вбок: «Очень неприятно, когда вытаскиваешь человека со сломанным позвоночником, и у него лицо идет по одним камням, а спина по другим, и ничего не можешь сделать».

Сотрудник И.С. не все время работал в ВЭИ. Был у него этап в биографии, когда он работал, как тогда говорили, «в монастыре». Говорили – и накаркали. В здании, где находился «Центр исследования поверхностей и вакуума», с приходом Нового Времени обосновались попы. Будете в здании Президиума Академии наук РФ (не буду пока сообщать, как называет народ этот фаллический символ с золотой головой) – поглядите вниз, в сторону реки. Не гоже мне, иудею, высказываться насчет катехизации Российской Федерации, но как гражданин этой страны не могу не отметить – происходящее все крепче противоречит принципу отделения общественных организаций (и в том числе – религиозных) от государства. Но сейчас речь не об этом, а о том, что и указанный Центр, и монастырь оказались связаны многочисленными и видимыми узами с ВЭИ. Во-первых, в нем работал как-то И.С., и об этом я ниже кое-что расскажу. Во-вторых, в нем работал как-то сотрудник Л.К. В-третьих, туда просился работать я (не взяли). В-четвертых, там после ухода из ВЭИ работал мой сосед по лаборатории металлург А.Ш. – он занимался литьем в мастерских при монастыре. Помните «свечной заводик в Самаре»? Ну вот, а тут литейные мастерские в Москве.

Теперь обещанная история. Как-то раз получила лаборатория, в которой работал И.С., электронный микроскоп, и он был выше их помещения. Но лаборатория в помещении над ними должна была выехать, а въехать в ту комнату должна была другая. Владельцы микроскопа дождались, когда первая выехала, объявили субботник, сломали перекрытие над своим помещением, а дверь, которая вела по верхнему этажу в теперь несуществующее помещение – аккуратные и заботливые люди! – забетонировали. Чтобы кто-нибудь, идя в задумчивости по тому этажу не пошел в эту дверь. Или в этой ситуации правильнее сказать «не «вошел» в эту дверь»? С началом рабочего дня радостная весь донеслась до директора Центра – профессора Рамбиди. Профессор пришел и стал ходить по помещению, заложив руки за спину и бурча «Что за безобразие, никого не спросили, что за самоуправство, что за безобразие». В какой-то момент он поднял голову, увидел на месте двери второго этажа бетон и изумленно заверещал «И дверь забетонировали!!»

Когда-то здесь делали физику. Теперь по тенистому дворику величаво проплывают откормленные служители культа, бывший металлург А.Ш. льет в подвале крестики и прочие предметы культа, горделиво возвышается над рекой сдвоенная золотая залупа Президиума Академии...

И здесь гармония – заметила бы Сэй-Сенагон.

К вопросу об активной жизненной позиции. Как-то раз в советские времена на станции метро Авиамоторная (ближайшей к ВЭИ) порвался эскалитор. Не сообщенное количество жертв, среди них – четверо из ВЭИ. Сотрудник В.Ф. предложил собрать денег и помочь. Так его немедленно вызвали к соответствующему начальству и предложили прекратить. «Эта самая «Солидарность» тоже со сбора денег началась» – мрачно сказали ему. Но хватит о мрачном...

А однажды сотрудники ВЭИ Л.З., Л.А. и Л.К. строили загон для телят. Причем в этом мероприятии проявились как творческое начало научных сотрудников, так и несгибаемая вера советского народа в наличие у научных сотрудников оного начала. Утром, на «разводе», старшой (это произносится, естественно, с ударением на «о») сказал, что вот... ээ... загон для телят... ээ... три человека... Три названные выше персонажа вызвались (они работали вместе, двое были просто приятелями – это они тушили «Беломор» в бензине). Было сказано – ждите, за вами заедут. Три персонажа сели и закурили.

Через некоторое время подъехала машина, и шофер пригласил персонажей в кузов. Персонажи влезли в кузов и с удовлетворением обнаружили там лопаты и топоры. Машина тронулась. Сначала ехали по дороге, потом по еле заметной дороге, потом просто ехали. Потом машина встала, водитель пригласил вылезать, махнул рукой в сторону небольшой рощицы и произнес – «Ну... вот... здесь... загон...» – и пока персонажи переваривали сказанное, взгромоздился в кабину. Машина несколько раз конвульсивно вздрогнула и отбыла. Три персонажа сели и закурили.

Покурив, персонажи взялись за лопаты, выкопали десятка три ям под столбы, потом взялись за топоры, срубили десятка три деревьев на столбы, обрубили их на должную длину и вкопали. Только не спрашивайте меня, почему три десятка, а не три сотни. Поймите, я НЕ ЗНАЮ, как они определили, какого размера должен быть «загон для телят». Я подозреваю, что и они этого не знали. Они это сделали так, как мы любим женщину – не по науке, а по наитию.

Полагаю, что С. даже не поняла бы, о чем это мы. Разве можно делать загон для телят как-то иначе?

Потом они нарубили деревцев потоньше – на жерди, набили их на столбы и даже изобразили нечто вроде ворот. А когда Л.З. и Л.К. рубили жерди, Л.А. их таскал, поэтому вечером, за ужином, он гордо сообщил, что вот, довелось ему и трелевочным трактором поработать.

Заметим, что наличие столь славной страницы в трудовой биографии не спасло Л.А. от увольнения. История эта сама по себе была достаточно забавной (по крайней мере, для зрителей), и мы ее расскажем. В середине 90-х годов начали происходить одновременно два процесса. Цены росли, а зарплаты – нет. И с какого-то момента рабочее место изменило статус. Оно не приносило денег, но давало возможность использовать аппаратуру, приборы и помещения. (Ага – прокомментировала бы С. – слова «лизинг» в России еще не было, а сам лизинг уже был.) Поэтому реально люди разделились на две группы. Первая – те, кто находил себе какие-то заказы на стороне, что-то делал и где-то как-то через посредников получал. Вторая – те, кто на работу ходил иногда, ради «демонстрации флага», а прокорм добывал себе где-то еще. Или не добывал нигде, имея хорошо зарабатывающего мужа. Естественно, найти заказ было трудно, поэтому никто ни с кем не делился, и первых было не более трети. Остальные вели себя тихо. Пили чай, как и раньше... Впрочем, перестройка сказалась и на этом! – марки чая менялись.

Ну, что касается Л.А., то он не горевал – поскольку он всю жизнь преподавал, то преподавание теперь его и кормило, вдобавок он стал писать научно-популярные статьи для журналов, а один из журналов как раз тогда и начал его привлекать к редактированию. И пригласил его на работу. Так что в ВЭИ оный Л.А. появлялся сначала три раза в неделю, потом два, потом... Как-то раз его вызвал его начальник «через одного», А.Ш., пузатый и высокомерный тип, руководитель местного, простите за выражение, университета марксизма-ленинизма (а вы думали, что нынешняя идиотская манера всех вузов называть себя университетами с потолка упала?) и задумчиво сказал, что коллектив им, Л.А., недоволен. Что он, Л.А., раздражает людей. Нормальный совковый подход, а каким он мог еще быть? Л.А. резонно предложил выйти в коридор, зайти в любую комнату и спросить, кого он раздражает. Тогда А.Ш. сменил легенду и изрек, что Л.А. разлагает коллектив. На это возразить было нечего, но Л.А. ловко вывернулся, предложив А.Ш. поставить задачу, и тогда он, Л.А., немедленно отправится ее решать. Но! Делить пирог никто не хочет. Вдобавок при разговоре присутствовали две дамы – В.А. и Т.М., та, которая сказала «возьми веревку и удавись». При женщинах Л.А. зверел. Поэтому он добавил после приличествующей паузы, что его время сейчас уже довольно дорого стоит, и если А.Ш. имеет что сказать по делу, то он, Л.А., весь внимание – с головы до ног. Почему А.Ш. не убил щенка на месте – не знаю. Он поступил умнее – перевел стрелку на А.Е., непосредственного начальника. И тут Л.А. получил под дых.

А.Е. спокойно сказал, что у него для Л.А. работы нет. Вот этого Л.А. не ждал. Он по наивности считал... впрочем, черт его знает, что он считал. Поскольку у него в этот момент было два места работы, кроме ВЭИ, и он мог выбирать любое или брать оба (что в итоге и сделал), он просто повернулся и вышел. Спустился на первый этаж, зашел в отдел кадров, сказал, что увольняется, заполнил что положено и отряхнул прах.

К этому надо добавить следующее. Один из сотрудников ВЭИ позже высказал гипотезу, что эту душещипательную сцену А.Ш. и А.Е. разыграли не экспромтом и не случайно при дамах. Будучи умудренными жизнью людьми (кем подрабатывал А.Е., рассказано в другом месте, а А.Ш. был ничуть не глупее – оцените сочетание: еврей, завлаб., член КПСС и этого... марксизма-ленинизма), они понимали, при ком Л.А. будет вести себя наиболее по-дурацки.

И они не ошиблись, – задумчиво сказала бы С. И, как мне кажется, еще более задумчиво посмотрела бы вслед Л.А., покидающему территорию ВЭИ после отрясания праха.

Важной частью советской жизни вообще, и вэивской в частности, были так называемые заказы. Рис в них бывал, а китайской туши не было. Часто в них были продукты, которые или невозможно или очень трудно было купить в магазине. Заказов выделялось немного, скажем – два или три на лабораторию из десяти или двадцати человек. Заказы бывали нескольких типов – были мясные (мясо и мясные продукты), были алкогольные, были так называемые сладкие – из кондитерских изделий. Распределение заказов всегда было смесью цирка, психушки и дерьма. Наиболее цивилизованные лаборатории устанавливали очередь, некоторые тянули жребий и долго потом обсуждали, кому и почему везет больше, чем следовало. А особо интересные скандалы возникали, когда некто выигрывал заказ, который был ему не нужен. Или подходила его очередь на то, что ему было не нужно. Должен ли он уступить свою очередь следующему, или имел право получить и отдать, кому хотел? Коллективы обычно считали, что должен был уступить, и если товарищ получал и хотел отдать, приходилось это делать в отдалении от дружеского коллектива, ибо иначе возникал скандал. А еще иногда распределялись не заказы, а талоны, дающие право посетить магазин и сделать покупку. В этом случае с передачей талона другому возникала запредельная проблема, ибо все знали, что выиграл один, а в магазине видели другого! Скандал по первому разряду был гарантирован...

Сэй-Сенагон прекрасно бы это поняла: мужество противопоставить себя коллективу – мужество особого рода. Придворные фрейлины могли затравить любого, даже хорошее отношение императора не спасало. История знает случай, когда затравили насмерть.

Другая дискуссия, о коей я желаю поведать вам, произошла в «Чайке» в эпоху, когда «пионерских бараков» уже не было. Как-то вечером я гулял с одной девочкой О., специалисткой по радиосхемам вообще и в особенности по звуковоспроизведению или, как говорит новое поколение, по аудиотехнике. А я когда-то тоже этим увлекался. И мы ходили, и беседовали о магнитофонах и проигрывателях, и что будет, если сделать так или этак.

В какой-то момент мы увидели группу не самых пожилых сотрудников, которые отплясывали под одиноким фонарем. От группы отделились две дамы и направились в нашу сторону. Это были: секретарь аспирантуры И.Н. и редактор институтской стенгазеты, обе слегка навеселе. А я был аспирант и редактор отделенческой стенгазеты (мы делали ее вдвоем с Я.Л. и назывались «соредакторы»). Когда до нас осталось метров десять, одна из дам плавным жестом показала другой на нас, радостно произнесла – «Ну, аспирантуре и стенгазете Леня не откажет!» – и они с хохотом проследовали мимо, оставив меня в холодном поту.

Время шло, вечер перешел в ночь, лагерь стих, а мы с О. все гуляли. И, наверное, не ради дискуссии о преимуществах разных схем звуковоспроизведения гуляла со мной она. И, наконец, примерно в час ночи (ночь, звезды, окна погасли, одинокий фонарь, смолкли – и замерли в ожидании – соловьи) на очередной мой вопрос «что будет, если сделать так-то и так-то?» Оля гаркнула на весь спящий лагерь: «ЭТО БУДЕТ ГА-А-ВНО!!»

Если бы в этот момент вспыхнуло солнце или все окна в лагерных домиках – я бы не удивился. Но этого не произошло. И мы очень быстро пошли спать по своим комнатам. По-видимому, от некоторого обоюдного смущения. Редкое ощущение, правда?

Кстати о том, когда надо ложиться спать. Мой сослуживец и друг И.С. утверждал, что его здоровый организм нельзя заставить заниматься этой дикой бессмыслицей – добычей картошки согласно «технологии», по которой она получается золотой. Поэтому он приводил свой организм путем ежедневного пения песен до 3 часов утра под гитару в некое оглушенное состояние, когда ему (организму) было хорошо и в борозде.

Так в жизни и бывает – с милым рай и в шалаше, что немцу из объединенной Германии смерть, то сотруднику ВЭИ в самый раз. Но однажды сотрудник парткабинета ВЭИ, нажравшись, лег спать посреди бела дня и посреди улицы близлежащей деревни. Это было сочтено выходящим за рамки. Мужика тихо уволили.

Кстати, о борозде. Сидим мы как-то с одним моим сослуживцем, В.В., делаем перекур между той картошкой, что была до перекура, и всей остальной. По борозде бежит мышь, я беру ее и сажаю в корзину. И мышь начинает бегать по корзине. Сделает круг, остановится, мордочку остренькую поднимет, на небо посмотрит. Еще круг. Еще посмотрит... И спросил я: «Валера, как ты думаешь, ей сейчас страшно?» Валера подумал и ответил: «Нет. Но ей нехорошо».

Это одна из наиболее глубоких философских фраз, услышанных мною вообще в жизни. Сэй-Сенагон посмотрела бы на мышь, потом на нас и тоже сказала бы «им нехорошо».

Однажды В.В. попросил меня отнести Владимиру Ильичу, давиле на нашем заводе (ОЭМЗ ВЭИ), некие детали. Владимир Ильич – это имя и отчество рабочего, давила – это сленг, правильное название профессии – давильщик. В.И., как всегда, был пьян. И когда я сказал «это детали от Валеры», у него замкнуло в мозгу между изображением моей рожи и именем Валера. Все. Впоследствии я несколько лет пытался убедить его, что я – Леня. И в итоге стал отзываться на «Валеру».

Так бывает и в жизни. Мы согласились с тем, что мы советские люди, причем не какие-нибудь, а именно новая общность. У другого Владимира Ильича тоже замкнуло, и он решил, что советские люди живут именно в этой стране. И теперь им нехорошо. Нет бы, взять ему для своих экспериментов о.Науру (8000чел.) или еще лучше – Ватикан (700чел.). Их тоже жалко, но... меньше по населению государств пока нет.

Сотрудница Т.К. решила пошутить с В.В. Она выписала на адрес ВЭИ и его фамилию вьетнамский журнал по разведению гусей. Шутка была, по-видимому, слишком философской, во всяком случае, В.В. ее не понял. Нельзя, однако, сказать, чтобы у В.В. не было чувства юмора вообще. Однажды, узнав по приезде в колхоз, что мы в эту смену будем жить в пионерлагере вместе с сотрудниками НИИСтекла, В.В. произнес: «Дураку стеклянный хуй на один день». «Почему?» – вопросил сотрудник Л.А. Ответ гласил: «Или разобьет, или пропьет».

Еще о названиях. У нас работает человек по имени Павел. Сокращенная форма – Паша. Однажды на шабашке где-то на юго-востоке бывшего СССР, когда ему орали через всю стройку «Паша, неси кирпичи», местные дико хохотали. Позже выяснилось, что «паша» – на местном языке – женский половой орган. Плохо без знания языка – сказала бы Сэй-Сенагон.

Некоторые истории, происходившие в колхозе, были связаны с животным миром этой многострадальной страны. История с мышью уже упоминалась. Понятно, что в колхозе главной частью фауны был крупный рогатый скот – коровы и быки. Тем более что однажды ваш покорный слуга работал две недели помощником ветеринара. Было это очень хорошо, ибо работали в тепле и сухости, когда вне коровника было холодно и мокро. А к запаху можно привыкнуть. К тому же много веселее работать с живыми существами, чем выковыривать картошку из подмерзлой земли... Соответственно и истории были веселые.

Например, однажды мы получили распоряжение погрузить некоего быка в грузовик, который должен был отвезти его на бойню. Бык не производил впечатления больного. На вопрос – зачем же его убивать – последовал ответ: «он стал очень большой и начал мять коров». Мы начали с того, что приблизились к быку с целью привязать веревку к рогам. Бык посмотрел на нас, опустил голову и сказал «м-м-м-у»... Я никогда не думал, что на мокрую бревенчатую стену можно забраться с такой скоростью. Хотя, занимаясь альпинизмом и спелеологией, имел некоторое представление о том, куда и как можно забраться. Но в сапогах? Скотник некоторое время обхаживал и успокаивал несчастного, и мы ухитрились привязать к нему три веревки. Почему три? Сейчас узнаете.

Две веревки перебросили через кабину грузовика и начали трактором подтаскивать быка к машине. Имелось в виду, что бык въедет в кузов по доскам, спущенным с кузова на землю. А чтобы бык не вырвался, О., сотрудник ВЭИ имени В.И.Ленина, шел за быком, оттягивая его веревкой за нефритовый стебель назад. А трактор продолжал тащить. А сотрудник О. продолжал идти за быком, натягивая трос, в кедах по скотному двору, и жижи по середину голени. А что еще забавно, когда трактор идет по морю «этого самого», то у заднего края гусениц стоит вертикальная струя «этого самого» метра в два-три высотой. Гейзер, только не на Камчатке. И не из подземных вод.

Люди начитанные могут вспомнить здесь – нет, не Сэй-Сенагон, есть же предел цинизму – а Курта Воннегута-младшего с его культовой книгой «Колыбель для кошки» и боконистским словом «пууль-па, что означало гнев божий или дождь из дерьма».

По-видимому, бык понял, что на бойне это самое, к чему был привязан трос, ему уже не потребуется, рванулся вперед, взбежал в кузов и всадил рога в кузов и заднюю стенку кабины.

Хорошо, что водитель оказался умный – он наблюдал за всей этой процедурой, мирно покуривая на обочине. Так они и поехали на бойню – водитель и рога в кабине, а бык в кузове, плотно пристыкованный к передней стенке кузова. Выдернуть рога обратно сам он не мог, а как его вызволяли на бойне, я уже и не знаю. Не думаю, чтобы у этой басни была мораль. Разве что – надо выходить из кабины грузовика, когда в него затаскивают за два троса быка, привязав ему веревку к нефритовому стеблю, как сказала бы – да, вы угадали – Сэй-Сенагон.

...творцы марксистско-ленинской диалектики правы – мир движется по спирали, все возвращается, только на новом уровне. Коровник, тепло, запах, жующие морды со всех сторон, проходит двадцать лет – жующие морды со всех сторон, запах, тепло, московское метро...

Однажды, когда мы по приезде в родной совхоз в неторопливой беседе выясняли, что, как, кто и где, про скотника нам было сказано, что помер он. «Как так?» – естественно-бессмысленно спросили мы – и услышали неожиданный ответ: «А его бык закатал». Оказалось, что оный труженик скотоводческой нивы напился на работе до того, что лежал вполне бесчувственно, а быку то ли не понравился запах, то ли просто домашнее животное решило поиграться, но оно начало катать его, подталкивая мордой, а может, и рогами, по полу коровника... И докатало...

Спросив, как поживает тракторист Князев, мы услышали, что в больнице. Перевернулся в кювет. Что же он так – спросили мы. Да он же ездит, как ворона летает. В каком смысле? – вопросили мы. Ну как ворона летает... по прямой. Интересное наблюдение – сказала бы Сэй-Сенагон.

Животный мир колхоза не ограничивался млекопитающими, были там и птицы. Но не воробушки, воспетые С., а здоровенные гуси. Как-то раз народ отправился к близлежащему пруду искупаться. Не помню, как восприняло местное население этот процесс – не исключено, что оно полагало, что в наших широтах (и долготах) в воду лазают только дети. Впрочем, чего взять с этих городских... А некоторые из нас – те, кто не был уверен в своих плавательных потенциях – стали играть в некую странную игру, смесь футбола без ворот, баскетбола без колец и волейбола без понятно чего. А вы что думали, играть после энного стакана! И в какой-то момент мяч покатился в сторону стада гусей, мирно созерцавших это зрелище. Черное, круглое, СТРАШНОЕ приближалось неумолимо. Храбрые гуси попятились. Но, пятясь, они вытягивали в сторону приближающегося ужаса шеи и угрожающе шипели... Почти самураи...

Как-то раз кому-то из нас на утреннем разводе досталась какая-то работа, для которой надо было сначала найти какого-то коня. И где этот конь – спросил кто-то из нас. «А эвона» – ответил совхозник – плавным движением руки обведя пол-горизонта. Широка, блин, страна родная... Не помню, нашелся ли конь. То есть, конечно, нашелся, когда захотел есть. Но не знаю, кем он нашелся – или сам – и когда – к вечеру или на следующее утро...

Основная поездка в колхоз называлась «на картошку». Осень, от двух недель до месяца. Вторая, весной или летом (единственный раз – зимой) в колхоз, или в зимой или весной на Малинскую овощебазу. Не каждый год, обычно от недели до двух. Все поездки – первые пять – десять лет работы, потом посылали реже (появлялась молодежь). Формально поездки в колхоз оправдывались тем, что по КЗОТу (Кодексу законов о труде) работника можно было перемещать без его согласия на другую работу на месяц. Правда, в КЗОТе было сказано – в пределах предприятия. Но народ предпочитал не возбухать – отгулы капали, иногда и немного денежек давали, а главное – слинять от начальника и родственников, с приятелями, на природу, и магазин рядом! Ну, то-ись винно-водочный отдел, ебёнть... Был, впрочем один случай, когда товарищ отказался ехать. Ему помотали немного нервы и... отстали. Да и как было его ущучить? Тут многое зависело от непосредственного начальника – захотел бы он – со свету бы сжил сотрудника В.А. Но его начальником был А.Ж., патриарх советской физики и нормальный человек.

Повезло – завистливо прокомментировала бы С.

Осенние поездки обычно были на картошку – то есть на ее уборку. Существовало, собственно, два способа уборки картошки. Первый – лопата, корзина, мешок. Обычно идут парой – один копает, второй выбирает из глины картошку и кладет в корзину. По полю перемещаются отдельные люди, подносят парам мешки. Корзина высыпается в мешок, он тащится за собой, после нескольких корзин наполняется и остается стоять. Время от времени приезжает машина, объезжает поле, мешки закидываются в кузов, там опорожняются и вышвыриваются обратно. Закидывают и опорожняют те, кто носил пустые мешки по полю, пары обычно на это не отвлекаются. Работа пар – физически более легкая, но нудная, часто пара – это мальчик и девочка.

Второй способ – комбайном. Поскольку картошку от глины он отделяет не вполне успешно, на нем работает обычно шесть человек – по три на транспортер. Три человека при средней скорости движения успевают выбрать картошку из того, что идет по транспортеру. Работа физически легкая, требует внимания и быстроты реакции, у некоторых (в частности, у меня) просыпается азарт – успеть выбрать всю картошку.

Зимние, весенние и летние поездки бывали на что угодно: например, на сев картошки и зерновых, на уборку оных зерновых. На сев зерновых я как-то попал. На сеялке было очень тряско, очень пыльно (потом, вечером, – колко), работали в защитных очках – зерно было «протравленное», в нем попадались какие-то кристаллики, и нас предупредили, что если нам нужны глаза... Кристаллики в очки на попадали, но содержание соли в поте, оказывается довольно велико.

Однажды сотрудник Я.Л. попал летом на сено. Жили в тот заезд по хатам. Хозяйка данного жилого помещения не задолго до этого померла. Молодежь решила ввечеру запалить костерок. Пошарила по хате, нашла какие-то газеты... когда Я.Л. увидел эти газеты, он кинулся на них, как коршун и выхватил из огня. Это были газеты за сентябрь 1939 года. Мне кажется, что С. бы это поняла. Уважение к истории... Но очухавшись, Я.Л. высказал мнение, что указанная выше древняя бабка могла что-то интересное закопать и в огороде.

Вы не поверите – но молодежь его перекопала. И вы поверите – ничего не нашла.

Много места уделено в этом тексте употреблению алкогольных напитков, попросту – пьянству. Причем как пьянству нашему, вэивскому, собственному, так и пьянству в окружающей среде – в городе и вне его, в колхозе. Еще два наблюдения последнего. Когда мы ехали в колхоз, мы часто по дороге останавливались у магазинов – ибо взятого с собой, как народ к этому моменту понимал, не хватит даже на процедуру отмечания приезда. Равным образом при отъезде – тоже не хватало даже на дорогу и приходилось останавливаться. Ситуация особенно осложнялась, если перед отъездом нам – клянусь, такое бывало – давали деньги. Каждому было ясно, что по приезде жена отнимет, а если не жена – то просто каким-то загадочным образом куда-то денется. Значит, надо немедленно употребить – а больше просто не на что. Так вот... перед магазином в родном колхозе был большой газон, и когда наш автобус тормозил и мы бурлящим потоком устремлялись в магазин, нас провожали счастливыми взглядами добрые граждане, мирно лежавшие на газоне. Большинство, впрочем, мирно спало и провожать нас взглядами не могло, даже если и хотело. Обычно, если дело происходило весной, летом и осенью, на газоне имело место от трех до пяти граждан. Для меня осталось загадкой, что они делали зимой – ибо в это время года мы ездили в колхоз только один раз и в другой колхоз.

Однажды сотрудник В.С., пообщавшись с местным населением, пришел с квадратными глазами и вставшими дыбом волосами. Местное население объяснило ему, как оно действует, когда нет денег на водку, а самогона не хватило. Есть два способа – поведали ему информанты. Первый называется «три пшика» и состоит в том, что в стакан прыскается три раза из баллончика с дихлофосом. Два раза недостаточно – получается слабо, четыре нельзя – слишком крепко, можно окочуриться. Три в самый раз. А если надо много, например, для свадьбы, применяется другой способ – берется ведро с водой, под воду опускается баллончик с дихлофосом и ему гвоздем продырявливается стенка.

Кто говорил, что именно борьба с алкоголизмом привела к самогоноварению и токсикомании? Наивные люди – пожав плечами, сдержанно заметила бы С.

Чаще всего мы работали в колхозе на уборке картошки, эти поездки так и назывались – «на картошку». Но занимались мы и ремонтом техники, строительством, севом той же картошки, севом и уборкой зерновых, работали «в животноводстве»... однажды я целый день работал помощником пастуха. В тот день я еле приполз в наше местожительство – ни до, ни после я столько в один день не бегал. Ситуацию усугубило то, что это был первый день, когда коров выпустили из коровника на пастбище после долгой российской зимы.

Коровники были по одну сторону дороги, а бескрайние пастбища – по другую. Буренки летели к дороге как на крыльях любви, сигали через неглубокую яму, изображавшую кювет, спотыкались (ноги после зимы не держали), падали пузом и мордами на асфальт, по инерции проезжали по нему, шатаясь, вставали и, пошатываясь же, устремлялись дальше.

Так я понял, что простейший способ покончить счеты с жизнью – не повеситься или застрелиться, а встать на пути у буренки. В первый день выпаса...

«Куй железо, пока Горбачев». Именно в колхозе я научился ковать железо. Произошло это так. Мы собирали картофелеуборочные комбайны. Есть такая часть –комкодавитель. Это большой барабан из резины, который и давит комки. Что такое комок? Нет, при чем здесь магазин... Это кусок глины или картофелина, облепленная глиной. Или несколько картофелин... да, да, именно облепленных. Так вот, этот давитель и должен их давить и выявлять, есть ли там картошка. Насчет давить – это как повезет. Нет, ничего личного, конструкторы – заслуженные люди. Комбайн они испытывали на полях Рязанщины, посуху, и не удивлюсь, если на спецполе. Где до сева все просеяли, чтобы камешки не это... не попортили дорогую технику. Ну, а на подмосковной глине, да в дождь этот давитель... вот почему наверху, на двух транспортерах, по три инженера, ну или мэнээса, это без разницы, быстренько комки разбирают и картошку выявляют. Но разговор не об этом. А о том, что резина комкодавителя натягивается на железный каркас и закрепляется на нем болтами, отверстий под которые в резине нет, и мы ее дырявили заостренным и раскаленным железным прутом. Все очень гармонично – тут же, в кузне, раскаляли, молотом отковывали, то есть заостряли, конец, потом опять нагревали и – рраз! Не нравится запах? Зато теперь, когда я читаю, что дебильные европейские бездельники-антиглобалисты или накурившиеся арабские бездельники-хулиганы подожгли на дороге шины, я знаю, как пахнет в Европе. Или, соответственно, в Израиле.

Два раза я попадал в колхоз зимой. Один раз ничего особо интересного не было – ну колхоз, ну зима, ну силос... Кормили хорошо, работа не тяжелая, компания нормальная. Именно в тот раз, именно зимой, именно когда я выходил, тепло одетый, в телогрейке, в сапогах, на улицу и шел на работу, у меня раза два или три мелькнуло такое показавшееся мне странным ощущение – что это мое, что я этого всего хозяин...

Второй раз было забавнее. Жили мы в каком-то доме при овощной базе, на втором этаже, в маленькой комнате, вдвоем с сотрудником Т. Оный сотрудник приехал в колхоз на собственной машине, холод на улице был зверский, поэтому аккумулятор он снял с машины и держал его в комнате. Но машину надо было, как он говорил, прогревать, и поэтому каждый вечер брали мы аккумулятор, спускались вниз, ставили его на машину, прогревали мотор и ехали на почту. Ехали 200 (двести) метров, звонили в Москву, с чувством глубокого удовлетворения ехали обратно, снимали аккумулятор, шли к себе и залезали на кровати – он с приемником, я – с очередной книжкой.

Одно колхозное наблюдение, тоже не имеющее морали и оставшееся по сей день для меня загадкой, что и побудило упомянуть об этом отдельно. Женщины всегда ходили в туалет по двое, то есть парами. Именно так и было в жизни, и уж не знаю, что бы сказала по этому поводу Сэй-Сенагон.

Еще о туалете. Беседы с начальниками иногда необычно влияют на подчиненных. В частности, мощным влиянием на подчиненных славился начальник соседнего с моим отдела молодой доктор наук К.У. В комнату, в которой находились трое (я и двое сотрудников того отдела), влетел, полыхая чувствами, упомянутый выше начальник и начал «иметь» одного из своих сотрудников – Е.П. Ощутив неприличность ситуации, я и второй из сотрудников отдела (И.С.) вышли покурить в коридор. Окончив акт имения, вылетел и начальник и начал что-то объяснять нам. А объект имения тоже вышел и отправился неверными шагами и слегка растопырив почему-то руки – только не надо смеяться – в туалет. Итак: коридор, мы вдвоем, что-то трендящий нам начальник К.У., и к нам приближается уже вышедший из туалета «объект имения», Е.П. Приближается, останавливается, смотрит в нашу сторону остекленевшим взором и произносит без какого-либо выражения: «А я сейчас в туалете женщину видел».

Покрыто мраком, забрел он в женский туалет, или это ему привиделось. Маловероятно, чтобы это была уборщица в мужском туалете – они обычно перегораживали вход шваброй... Полагаю, что эмоционального накала всей этой сцены Сэй-Сенагон бы не ощутила. В ее эпоху с этими делами было проще.

К этой истории надо добавить, что по рассказам сотрудников, самым глубинным, самым нутряным, самым сладостным воспоминанием К.У., которое он выдавал только в сильном подпитии, была история про аспиранта-китайца, который «что ему ни скажешь, отвечал одно – холосо, Константин Николаевиц – и шел, и делал». Однажды я шел по коридору мимо его лаборатории, дверь распахнулась, из двери вылетела, хлеща себя хвостом по бокам, его заместитель М.Н., налетела на меня, вцепилась, чтобы не упасть и, пылая страстью, выпалила: «Ну что за люди! Что бы он ни сказал, первая реакция – НЕТ!» И умчалась по коридору. Да, нелегко быть начальником над интеллигентами.

Раз уж мы заговорили о женщинах в колхозе... Это было в ту эпоху, когда в совхозе мы уже имели горячий душ почти ежедневно или даже ежедневно, и только старперы вроде меня рассказывали молодым, как в 70-е годы в совхозе душа не было вовсе, а мылись по месяцу холодной водой. Душ был в полуподвале другого корпуса, там было темно, и, пошедши однажды помыться (вдобавок в первый день очередного моего пребывания), я перепутал душ и влез в женский. Там никого не было, и я неторопливо и, получая кайф, начал намыливаться. Когда я помылся примерно наполовину, в душ вошла девушка в брюках и телогрейке. Она видит меня, я вижу ее. Я спокойно моюсь и со свойственным мне в таких ситуациях тупым любопытством жду дальнейшего. Она откручивает кран, пробует рукой воду (проверяет, есть ли горячая), закручивает воду и, уже выходя, небрежно роняет через плечо: «Это вообще-то женский душ». Поэтому вторую половину процесса мытья я делал в более быстром темпе, нежели первую, слушая, как раздевалка медленно наполняется веселым женским щебетом. Я думаю, что Сэй-Сенагон этого бы не поняла.

Но иногда воду выключали внезапно. Поэтому я брал с собой в душ кожух от примуса «Шмель», наполнял его водой (это примерно два литра) и лишь потом начинал мыться. Однажды именно этой водой я и смывал все мыло, под доносящееся из соседних кабинок мнение моих коллег о внезапном незапланированном выключении воды и о жизни в целом.

Я обещал рассказать о последствиях начальственного пьянства. Так вот, однажды командиру нашего отряда по сбору картошки было обещано, что, если мы займем первое место по району, его примут то ли в партию, то ли в кандидаты в партию. Я не поясняю, в какую, ибо из контекста ясно, когда это было, а из этого ясно, о какой партии речь. Ну, он и лез из кожи: например, когда картофелеуборочный комбайн забивался травой (его надо чистить, например, раз в 15 минут, а мы, гоняясь за выработкой, не чистили его вообще, и он вставал через 30 минут), он совал ему сзади, в транспортер, лом и пытался транспортер провернуть. Один раз это удавалось, мы ехали еще 30 минут, а потом опять лом, и из транспортера вылетали пальцы (это – название деталей). Ремонт занимал этак с час.

Так в жизни и бывает; бывает и будет, пока – и если – не построим капитализм. (Сегодня, в 2003 году, я бы вторую половину этой фразы вычеркнул.)

Жизнь сователя лома была тяжела, и по вечерам он релаксировал. Однажды ночью «крыша поехала». Он обошел этаж, ломясь во все двери и требуя, чтобы мы шли с ним «пиздить мужиков». Все объясняли ему примерно на том же языке, что будить людей в час ночи нехорошо и что напиваться до зеленых чертей тоже нехорошо.

У одного из наших сотрудников (не у меня) любопытство возобладало над разумом и ленью. Он встал и вышел с командиром во двор. Во дворе командир наорал на целующуюся парочку, которая не обратила на него ни малейшего внимания, разбросал ногами кучу листьев, сказал вышедшему с ним «благодарю за службу, отгул за мной», и они вернулись.

Странная история – сказала бы Сэй-Сенагон.

Отгулы составляли важную часть нашей жизни. Согласно КЗОТу, они полагались за вечерние и ночные дежурства. Полагались за них еще и деньги, но этого-то никогда не было, а вот отгулы были. Давали их и за дежурства в народной дружине, за поездки в колхоз и за иные повинности, которые не были обязательными. Но партия требовала с начальства, а начальство покупало подчиненных чем могло – то есть де-факто разрешением не работать. Народ копил отгулы и исчезал летом на два месяца – в поход или на дачу. Чинить забор, копать огород и т.д. Иногда начальство, взбешенное тем, что народ накапливал десятки отгулов, заявляло, что аннулирует все отгулы. Происходил скандал, потом как-то утрясалось в балансной точке. Опасно, когда подчиненным нечего терять – они ведь могут и вовсе взбрыкнуть. Так и жила вся Советская Страна. Шестая часть суши, принадлежащая ей – поправила бы Сэй-Сенагон.

Одно из главных занятий в дружине было обнаруживать граждан, справлявших малую нужду, оборотясь к забору и доставление их в милицию. В протоколах – о, советский новояз! – писали «вел себя с наглым цинизмом». Не ищите смысла в этих волшебных словах, это просто такие слова, и все. Выучите их наизусть, если хотите. Можете высечь их на чем-нибудь долговечном. Ну, так вот, сотрудник В.Ф. и сотрудник Л.А. доставили очередного циниста и ждали, пока сержант напишет протокол. Сержант писал, а в какой-то момент поднял глаза к окну – видимо, затруднившись в формулировке? – с воплем вскочил со стула и ринулся к двери... В.Ф. и Л.А. обеспокоились и неторопливо вышли за ним... Сержант прыгал вокруг мэна, совсем по-простому орошавшего забор прямо напротив милиции. «Это у них от холода пузыри сжались...» – задумчиво баском произнес В.Ф.

Инструктаж перед дежурством вэивские дружинники должны были получать в отделении милиции на станции Фрезер. Однажды, придя на станцию Новая (ближайшую к ВЭИ), дружинники обнаружили сильно пьяного гражданина с кровью на голове. Ясное дело, саданули бутылкой. Гражданин не умирал на глазах, и, будучи полны веры в несгибаемый организм советского алкаша, дружинники положили гражданина на скамейку, позвонили в «скорую», сели в электричку и отбыли на Фрезер. Там они получили инструктаж, достался им участок – станция Новая, и отбыли обратно. Прибыв на станцию, они обнаружили знакомого гражданина, мирно возлежавшего там, где они его и оставили. С момента звонка прошло не менее сорока минут. Еще через четверть часа скорая прибыла. Молоденькая врач занялась пациентом. Тот открыл глаза и жеманным голосом произнес «Доктор, что со мной?» «Дырка в голове» – без выражения ответила девчушка – надо полагать, у нее это был десятый алкаш за день. «А большая?» – с ужасом в голосе поинтересовался пациент. «Кулак пройдет» – без выражения произнесла врач. «А-а-а-а...» – слабо пискнул пациент, глаза его закатились, и голова упала набок.

Нет, не был он настоящим самураем – сказала бы С.

На протяжении этого текста мы уже несколько раз обращались к теме народной дружины. Беспомощная попытка властей создать элемент гражданского общества в авторитарном государстве: гражданское общество – это взаимодействие диалога, авторитарное государство – это взаимодействие приказа. Разумеется, и при авторитарном обществе хочется привлечь к работе гражданский ресурс, но, как только люди начинают что-то делать, они начинают чего-то хотеть. Причем не от общества, а непосредственно от того, кто захотел чего-то от них: от начальства. Оно расплачивалось отгулами, то есть с точки зрения экономиста – падением валового продукта, а с точки зрения психолога – приватизацией жизни. Ибо взяв отгул, человек отправлялся в частную жизнь – к друзьям, любовнице, семье. Система оплаты деятельности в народной дружине была такова – дружинник должен был отдежурить за год восемь раз (восемь вечеров) и имел три отгула, далее – по отгулу за каждые два дежурства. На других предприятиях система могла быть и иной, кое-где это было просто обязательным и никаких отгулов не полагалось, но там было лучше что-то другое, например, зарплаты. Рынок труда в СССР – даже в ублюдочно–зачаточном виде – хоть в какой-то мере выравнивал... Но к делу! – воскликнула бы С. При всей ее воспитанности.

Итак, виды дежурств. В самом начале моей работы видов было два. Прогулки по району – с непонятной целью и прогулки по Лефортовскому парку – с целью пресечения нарушений общественного порядка (нарушений не было – по крайней мере в центре парка, на хорошо освещенной аллее). Этот парк наши сотрудники называли «парк последних надежд». Происхождение названия объяснил мне сотрудник В.В. – это парк для женщин, у которых последняя надежда – изголодавшийся офицер из провинции (С. понимающе кивает): напротив парка находился Дом офицеров. Довольно быстро эти прогулки кончились, и мы стали дежурить на железнодорожных станциях и ездить в поездах с милиционерами. Последнее было самым лучшим: после посадки в поезд, в котором надо было ехать два часа, а потом возвращаться в Москву, милиционер быстро объяснял дружинникам, что у него на станции такой-то живет баба, а поскольку к ней он с дружинниками... конца этой фразы мы не дослушивали. Эфир на подготовленной к уколу попе испаряется не так быстро, как испарялись мы. Но в скором времени кончилась и эта халява, и мы начали дежурить либо в метро (чаще всего на Курской), либо на Курском же вокзале. В метро функция была проста, как банан – не пускать пьяных. Большинство наших дружинников волокли пьяных за загородку, если после фразы «в пьяном виде в метро нельзя, езжай наземным транспортом» тот не удалялся сразу. Я, в силу моего большого либерализма, который сократился с годами настолько, что С., читая это, усмехается, произносил эту ключевую фразу целых два раза. Ну уж если после этого... Однажды таким образом я арестовал Героя Советского Союза. Мужик мычал и рвался в метро, рвался и мычал... Я слегка присел, обнял его за талию, приподнял и отнес в милицейскую комнатку – мне так было проще всего. На станции Курской в том выходе на площадь, который дальше от вокзала и расположен в здании, вход в эту комнатку как раз у турникетов – можете сходить на экскурсию. В 2047 году там установят – я надеюсь – мемориальную доску. И изобразят эту сцену? – спросила бы Сэй-Сенагон. Да, – не дрогнув, отвечу я, – и тебя, любимая, тоже. Интересное сочетание, – с буддистско-синтоистской сдержанностью ответит С...

Ну так вот. Сержант поместил арестанта за загородку, выпотрошил ему карманы и начал писать акт. Перебирая напотрошенное, он обнаружил проездной с указанием на статус. Побледнел. Позвонил куда-то и сообщил, что «мы тут арестовали героя». Выслушал, что ему сказали. Побледнел. Жалобно проблеял «а мы его уже сактировали». Выслушал, что ему сказали. Побле.. нет, поси... Выразительно посмотрел на меня. Бережно положил трубку... И Герой с очередной машиной отбыл в вытрезвитель. Замечу: перед праздниками милиционеры нас предупреждали, чтобы мы это... с пожилыми... не очень зверствовали. И мы этому следовали. Вообще милиционеры – по крайней мере те, с которыми мы общались, и в те времена – не представали теми зверьми, которых живо изображают и писуют фольклор и газеты. Им был свойственен юмор. Один из них рассказал сотруднику Е.П. анекдот «это не извилина. Это, товарищи, след от фуражки.» Другой излагал нам классификацию пьяных, из которой я кое-что помню спустя несколько десятилетий: «товарищ, потерявший ориентацию», «товарищ, находящийся в полном отрубе», «сильно побитый товарищ». Третий на наше изумление по поводу одной дамы, выразившееся во фразе – «и что, находятся те, кто с такими?..» мельком глянул и оценил – «а, это из тех, что за стакан». Иногда, впрочем, бывало странное. Как-то раз сержант «доставил» безногого на тележке, закатил за решетку, заставил слезть с тележки, а тележку выкатил наружу. Калека деловито предупредил: «ссать буду на пол», и попросил вернуть надувной круг (сержант вернул).

Насчет дам вспоминаются две сценки. Вот первая. Идем мы вдоль фасада Курского вокзала. Теперь надо сказать – старого здания. Блин! Я ведь застал времена, когда по его поводу надо было говорить – «нового здания». Ужас ощущения прошедшей эпохи...

... был ли он знаком тебе, Сэй-Сенагон? Высоко подняв голову с ввалившимися от старости щеками, ты шагнула в вечность – в то, что люди, живущие мгновение лишь по ее часам, имеют смелость называть так...

А пока мы молоды, ты блистаешь при дворе знанием китайских поэтов, я же иду вдоль фасада и вижу следующее. Мужик лежит на мостовой вдоль края тротуара, а более чем дородная дама в грязном белом халате лупит его по морде тапочком. Второй тапочек надет на ее ногу. Другая нога, естественно, боса. Сальвадор Дали от зависти съел бы свои усы. Мы как-то успокоили даму, остановили экзекуцию и попросили даму ввести нас в курс дела. Отдышавшись и излив на нас первый слой возмущения поведением гражданина, дама поведала нам, что она мирно торговала пирожками (они упоминаются в этих воспоминаниях еще где-то), а гражданин, которому не хватало на выпивку, подкрался к ней сзади и запустил руку (С. прикрывается веером...) в мисочку с мелочью. Дама заметила поползновение, кинулась на вора, вор побежал, дама догнала его, повалила оземь, то есть оасфальт и приступила к педагогическому действу. Тактично обратив внимание дамы на тот факт, что пирожки и деньги оставлены без присмотра и это подвергает неоправданно суровому испытанию общественную нравственность, мы продолжили прерванное патрулирование.

Вторая история, связанная с дамами, кратка и загадочна. Патрулируя зал ожидания оного вокзала, мы обнаружили голую (судя по обводам корпуса) даму, которая мирно спала, лежа на четырех сидениях и укрывшись тонкой шелковой... наверное занавеской. Со свойственной научным сотрудникам сдержанностью – ведь мы ежедневно имели дело с загадками природы – мы проследовали дальше. Поскольку нарушения общественного порядка не было...

А вот случай с нарушением. Во время патрулирования мы обнаружили начало драки у касс, выявили гражданина, который пытался взять билет без очереди, вызывая соответствующую реакцию окружающих (уж не знаю, поверите ли вы, но в очереди за билетами на вокзале можно было простоять и полдня, и день, и уйти без... многие москвичи, впрочем, брали в трансагентствах – там обычно были меньше очереди – или заказывали по телефону). И повели мы гражданина в отделение, дабы пресечь разгорающийся мордобой и заодно предоставить сержанту возможность для объяснения правил поведения на вокзале. А гражданин был грузином. Ничего не имею против, но в результате мы увидели потрясающую сцену. Когда мы ввели мэна в отделение, то узрели на полу, аккурат вдоль прохода, пьяного, доставленного, видимо, предыдущей группой – наши сослуживцы еще переводили дух. Увидев этого ранее доставленного пьяного, наш доставленец замер, сделал стойку, простер вперед руку, наставил палец на лежащего (который, как мы узрели, тоже был грузином), глаза нашего доставленника округлились, взор запылал, и он звенящим голосом провозгласил «ТЫ НЕ ГРУЗИН! ТЫ – СВИНЬЯ!!» После чего поступил к сержанту для заслушивания лекции о понятии «очередь» и порядке приобретения билетов.

Однажды в нашей библиотеке решили сэкономить немного денег на подписке. И на очередной год выписали Реферативный журнал (РЖ ВИНИТИ) без указателей. Сэкономили 10% стоимости, а пользу от издания уменьшили в 10 раз. Вот так в жизни и бывает. Почти каждый день...

Но однажды сотрудник Л.А. узнал об этой жизни что-то такое, что очередной раз поколебало его представление о разумном и добром. В соседней лаборатории у него было несколько друзей, и там же работала К.Н. – разумная и приятная женщина... Влетев в дверь, Л.А. обратился к К.Н. с фразой: «Кира Петровна, у этой выгребной ямы, кажется, нету дна!» Его друзья много лет напоминали ему эту фразу, когда он удивлялся очередной советской глупости или мерзости.

Часть III. Перестройка, потрошеный голубь, как стрелять из пылесоса

Оглавление