Новости
2017-05-30
Мир отметил 160-летие со дня рождения выдающегося ученого в области электротехники Николы Теслы.
2017-05-26
Когда в тебя попадает молния напряжением в 200 миллионов вольт
2017-05-23
Росатом и его предприятия приняли участие в XIII Московском международном инновационном форуме «Точные измерения - основа качества и безопасности» и выставке средств измерений и метрологического обеспечения «MetrolExpo-2017», который прошел в Москве на ВДНХ.
2017-05-22
Мифы про СВЧ-печи
2017-05-11
Ядерная энергетика позволяет обеспечивать необходимые базисные мощности по доступным тарифам
2017-04-13
Россия завершила испытания элементов коммутирующей аппаратуры для термоядерного экспериментального реактора ИТЭР

Часть I. Забор, начальники, несчастные случаи

...а если точнее – то ордена Ленина и ордена Октябрьской революции Электротехнического института имени В.И.Ленина, ныне – Всероссийского, но по-прежнему «имени», ибо укоротить «имени» до «им.» директор категорически отказался. Когда я пришел в него на работу в 1971г., меня подробно инструктировали, как писать наименование места, в которое я пришел на работу. В числе прочего было указано, что писать «им.В.И.Ленина» нельзя, ибо это оскорбительно и замдиректора не подписывает письма, в которых так написано. Я не стал проверять, верно ли изложенное мне при инструктаже. Но позже убедился в том, что замдиректора не подписывает письма, в которых перед его фамилией не указано его ученое звание. Точнее: он два раза такое письмо не подписал, а на третий раз перечеркнул текст своей монаршей рукой, а именно: крест-накрест.

Примечание – готовя этот текст к размещению в Сети в 2004 году, я усомнился, все ли поймут, как же именно следовало писать наименование? И решил во избежание пояснить. Писать следовало так: «имени В.И.Ленина». Почувствуйте разницу.

Так в жизни и бывает – на третий раз письмо перечеркивают. Замдиректора, по-видимому, любил сказочность и свое ученое звание. Полагаю, что Сэй-Сенагон это бы одобрила. В древней Японии искусство ритуала находилось на недосягаемой высоте.

Можно задаться вопросом – а надо ли указывать ученое звание перед директором? Отвечаю честно – не знаю. Дело в том, что я не помню случаев подписания писем лично директором (кроме характеристики для ВАКа). Это было ниже его достоинства.

Теперь наступило время предисловия. Если насилие неизбежно – расслабься и наслаждайся. И уж если так сложилась жизнь, что я просидел в этом болоте почти четверть века, то – полностью отвлекаясь от вопросов а) почему так произошло, б) хорошо это или плохо, в) какие можно усмотреть аналогии с жизнью в этой стране, а также от всех прочих вопросов – можно допустить, что, написав оный текст, я доставлю хоть час удовольствия читателям.

Смейся, читатель. Болото поднялось до горла и скоро хлынет в рот. Ты стоишь на цыпочках и давно не чувствуешь онемевших ног. Умрем смеясь. Такая смерть, согласно вере моих дедов, уменьшает количество зла в мире. А если ты, читатель, веришь в атеизм, все равно умри смеясь. Я, никого никогда не обманывавший в этой жизни, говорю тебе – это лучшая смерть.

За много лет беспорочной службы я был участником или свидетелем «много всего». И хоть длинный язык и плохая анкета, закрыли мне дорогу по служебной лестнице, и поэтому знаю я мало, но все же – почти четверть века...

Один сотрудник ВЭИ наклеил в пропуск вместо своей фотографии фото собачьей морды и довольно долго ходил так. Обнаружено это было случайно и не вахтерами. Скандал. Выговор.

Так и бывает в жизни: хоть собака – друг человека, да и Платон – тоже друг, но отделу режима истина дороже. Раз уж так получилось, что первой я рассказал вам историю про вахтеров и отдел режима, то продолжим, как говорится, в рамках этой же тематики.

Болезнь, называемая борьбой за дисциплину, является хронической и, более того, генетической. Она, по-видимому, рождается вместе с рождением организации и умирает вместе с ней. Просматривается аналогия – она «родилась» вместе с совком и умрет вместе с ним, успешно пережив СССР. В пике борьбы за дисциплину (при Андропове) были изобретены три вида трудовой дисциплины: исполнительская, присутственная и какая-то третья, название которой я не запомнил. Оставляя без обсуждения вопрос о сталинском пике дисциплины, когда она имела меньше названий, но была коррелятивно связана с большими сроками, перейдем к собственно сюжету. В андроповском пике наше начальство повадилось лично устраивать облавы в проходной. Поскольку технически регистрацию опоздавших легко делают вахтеры, то ясно, что дело было просто в удовлетворении охотничьего инстинкта. Который есть форма властолюбия. Сотрудник А.К., подходя к проходной с десятиминутным опозданием, увидел группу начальников. Будучи человеком воспитанным, он приподнял шляпу и вежливо поздоровался. После чего опустил шляпу на место, то есть на голову, развернулся «кругом» и, провожаемый изумленными взглядами и открытыми ртами присутствующих, удалился от проходной. Проследовав вдоль Красноказарменной улицы до конца забора (200м), он завернул за угол, проследовал до традиционного места (100м) и перелез через забор. Когда позже сотрудники вопрошали его, зачем он сделал это, ответ был следующим: «Я понимал, что они меня уже видели, но ноги сами понесли обратно».

Так в жизни и бывает – левая рука не знает, что творит правая. А ноги – что творят руки. Сэй-Сенагон бы добавила – уста говорят «нет», а руки ласкают нефритовый стебель.

К этому можно добавить следующее. Забор вообще перманентно, а в указанном традиционном месте – спорадически – был объектом отеческой заботы охранников. Например, однажды они капитально вымазали его солидолом. Народ немедленно положил поверх солидола листы тонкого картона, предохранявшие штаны от соприкосновения с оным веществом. О судьбе колючей проволоки я уж и не говорю. Пытались в этом месте и фотографировать перелезающих. Почему борьба не имела успеха? Потому что охрана боролась с природой – ибо спирта, который м.н.с. Миша и инженер Саша относили токарю Коле и слесарю Славе (все имена изменены) и который выпивал совокупный рабочий класс ВЭИ, оному классу не хватало, и без четверти одиннадцать он отправлялся за НЕЮ.

Так и бывает в жизни: хоть Мичурин сказал – «взять их у нее – наша задача», – но наша охрана взять милость целого забора у алкожаждущей природы моих сотрудников не смогла.

Тема забора как таковая глубоко философична, ибо забор – это символ границы между Нашими и Чужими, между Допущенными и Недопущенными, Причастными и Непричастными и т.д. Полезно вспомнить старый анекдот – у завкадрами спрашивают, все ли евреи – сионисты (то есть плохие)? Нет, – отвечает тот, – те, что у нас работают – хорошие, а те, что хотят у нас работать – те сионисты» (то есть плохие).

Сотрудник И.С. лез через забор внутрь и, спрыгнув, приземлился перед носом замзавотделением (отделение – самая крупная структурная единица в ВЭИ). Замзав удрученно покачал головой, тяжело вздохнул и произнес: «А если бы вы спрыгнули на замдиректора?»

Так и бывает в жизни – спрыгиваешь не на того, на кого надо. Обратите внимание: идея о том, что можно спрыгнуть на директора, ему даже в голову не приходила. И неспроста – директор ВЭИ по территории ВЭИ не ходил, а ездил. Конечно, всего лишь потому, что территория у нас большая. Пешком – десять минут, плюс летом – пыль, зимой – снег, всегда – грязь и железяки под ногами, ебена мать в воздухе. Зато всегда можно ответить по телефону – такой-то пошел в главный корпус. Или еще куда-то. В высших эшелонах ВЭИвской власти бытовало выражение «такой-то на территории».

Случалось спрыгивать на официальных лиц и другим сотрудникам. Один из них, В.П., имел привычку сначала перебрасывать портфель, а потом обрушиваться сам. Именно так – обрушиваться – сформулировала бы Сэй-Сенагон и была бы права, ибо при росте выше меня на голову В.П. был еще и в полтора раза шире меня в плечах. Так вот, В.П. метнул портфель и, выждав минуту и убедившись, что все тихо (а видевший это замдиректора по общим вопросам озверел и затаился – здесь аллюзия на Высоцкого: «я сразу озверел и сел в засаде»), полез через забор. Когда он приземлился и пред ним предстал давящийся словами команд замдиректора по общим вопросам, В.П. молча поднял с земли портфель, метнул его обратно и сам тоже полез обратно. Замдиректора мог бы попытаться пресечь святотатство – схватив нарушителя за штаны. Ведь не стал бы В.П. с ним драться? Но хватать за штаны не стал. Таким образом, действия человека базируются на соблюдении условностей, а побеждает тот, кто-либо плюет на все условности (как Ленин), либо лучше других понимает, какими условностями пользуются другие (как Сталин). В данном случае В.П. оказался прав – замдиректора не счел достойным своего чина ловить нарушителя режима за штанину. В.П. перелез через забор и пошел перелезать в другом месте.

Ткань жизни, – сказала бы, вздохнув, Сэй-Сенагон, – соткана из нитей случайностей.

Еще о заборе. Молодой человек В.С., тихий, воспитанный и культурный, был принят на работу в ВЭИ. И в первый же день, через два часа после приема на работу он был послан в другой корпус по некоторому делу. А на территории шла стройка. Эта стройка началась в 1970 году и длилась более 12 лет. В результате был построен корпус, в котором сейчас сижу я и пишу этот текст, так что не зря совокупный строитель этого корпуса мерз и гиб в семнадцатом году. Конечно, давать мне возможность клеветать и злопыхать – не единственное его назначение: например, в нем находится столовая. Так вот, забор между основной территорией ВЭИ и территорией стройки был в нескольких местах сломан. В сознании сотрудников он, конечно, был и поэтому они не разбегались. А новый сотрудник В.С. этого забора в этом месте в своем сознании не имел. Он забрел на территорию стройки и наткнулся там на замдиректора, который замдиректорствовал, барражируя вдоль мысленной линии, образующей забор (тут аллюзия на географию с ее определениями меридианов и параллелей, и учебник физики с рассказом о силовых линиях... словом, обширное поле для ассоциаций). Замдиректора выяснил, кто, куда и зачем идет и, узнав, что человек принят на работу два часа назад, радостно отобрал пропуск и сообщил В.С., что он уволен. В.С. дошел до телефона-автомата, позвонил на уже бывшую свою работу, долго извинялся, что не сделал того, за чем был послан, и лишь потом сообщил, что уволен. О степени сумасшедшести сумасшедшего дома, в котором мы живем, говорит то, что К.У., начальник В.С., нисколько не удивился тому, что В.С. уже уволен, а пошел по начальству – просить не увольнять. И просьба была удовлетворена.

Ненадежна служба любовницы императора, – сказала бы Сэй-Сенагон – и добавила: вам, в вашем ВЭИ, еще хорошо, а вот за нас и попросить некому.

Некоторые из тех, кто читал этот текст, спрашивали – почему не уволился, если было так плохо. Странный вопрос, право. Во-первых, откуда следует, что мне было плохо? Писать этот текст я начал в последние годы моего пребывания в оном месте, и даже если я где-то проговорился, что снег белый, отсюда не следует, что я считал ворону черной десятью годами раньше. Этот текст – не синоптический! Во-вторых, даже этот пост-взгляд нельзя назвать очень уж мрачным. Я всегда любил работу, и научную, и инженерную, и поэтому ее хватало, а большинство людей вокруг были нормальными хорошими людьми (в той ситуации, в которой я с ними взаимодействовал). Дерьмом оказывались немногие и только, если было, что делить. А одно из свойств советской системы состояло в том, что на нижних этажах пирамиды делить было нечего. И в-третьих – уволиться-то я мог, а что делать дальше? Грузчиком на Душинскую базу не хочется, в «дворники и сторожа» – уровнем диссидентства не вышел (вершина – записывал на магнитофон передачи вражьих голосов и давал друзьям, те из вежливости брали), зато «вышел рылом» так, что устроиться на работу по специальности – чудо. А физики в чудеса если и верят, то на них «не закладываются». Так что менять место работы и причин особых не было и разумной возможности – тоже.

Гармония, право – сказала бы С.

Традиционной вообще для сундучного фольклора (то есть фольклора «сундуков», «ящиков», п/я) является тема выноса с предприятия и в том числе через забор. Я знаю множество историй на эту тему, включая вынос спирта, закачанного в молочные пакеты, наковален, подвешенных между ног – на пари, и много чего другого, но почти все это было на других предприятиях.

А вот что произошло в ВЭИ. Одному моему сотруднику (Д.Н.) понадобился, как у нас говорят, для дэ-дэ-эса (ДДС – для дома, для семьи), резиновый шланг диаметром 40мм и длиной несколько метров. Оное резиновое изделие – это очень важно – было розового цвета. Сотрудник обмотал шланг вокруг пояса, подвязал веревочкой, надел сверху плащ и пошел через проходную. Аккурат при прохождении через вертушку веревочка развязалась, и розовый 40-миллиметровый конец с грохотом обрушился из-под плаща на пол. Присутствовавшие окостенели. Старший научный сотрудник не растерялся, наклонился, подхватил конец и рванул через проходную строевым шагом.

Так в жизни и бывает – смелость не только города берет, как сказал Суворов, но и резиновый шланг за конец – тоже. Л.Хатуль сказал – «смелость города берет, а наглость – неприступные крепости».

Есть легенда, что Ландау развлекался так – приоткрывал тихо дверь в какую-либо лабораторию, аккуратно всовывал в щель конец именно такого шланга, прикрывал дверь, прищемив шланг, и взвизгивал. Ответом ему был многоголосый женский визг из-за закрытой двери. Дело в том, что, услышав его взвизг, сотрудницы поворачивали голову на звук и видели понятно что, прищемленное дверью! А-а-а-а-а-а!!!..

Один из моих начальников – Л.Л. – однажды тоже двигался весьма быстро. Как-то раз мы с ним выпросили у намного более богатых коллег из НИИ «Исток» (Фрязино) несколько дисков диаметром 50мм из гексаборида лантана, редкость по тем временам и жуткий дефицит. Материал это весьма хрупкий. Положил их Л.Л. в задний карман, благополучно прошли проходную и радостно направились к электричке. Пока шли эти сто метров, про диски забыли. Вошли в вагон, Л.Л. оттопырил зад и начал садиться. Штаны натянулись, послышался треск... но не штанов. ... Как же он подскочил! – проявив отличный слух и реакцию: сломался только один диск.

Сотрудник Л.А. преподавал в ФМШ при МИЭМе, и как-то в группе нарисовались два школьника – радиолюбителя в старом смысле слова. Они вообще не участвовали в занятиях, а тихо сидели в дальнем углу, обменивались схемами, обсуждали. После конца занятия подходили, задавали один-два радиолюбительских вопроса, получали ответ и мирно исчезали. Один из них ездил аж из Пушкина. Преподаватель Л.А. таскал им детали. Но однажды был слезно попрошен плафон от люминесцентной лампы, что вешают на потолок, – дети делали цветомузыку. Л.А. засунул плафон под куртку на спину (дело было зимой), получились красивые квадратные плечи, а внизу похищаемое доставало до середины голеней. Дуракам везет – за вертушку не зацепился и охранник не заметил. Что ж, бывает – заметила бы С.

Еще о выносе с предприятия. Не помню, кто мастерил себе телевизионную антенну, и ему надо было вынести трубу длиной около двух метров. Он вставил ее в штанину – рубашку – рукав и пошел. Причем рука была поднята вверх и составляла с ногой прямую линию. Попробуйте так встать. Теперь попробуйте так пойти... Ладонь же наш герой повернул горизонтально и пошел через проходную. При этом ладонью он помахивал, как бы прощаясь, голову повернул назад и громко кричал: «Пока, Петя!» Остолбенелый охранник проводил это явление безумным взором...

Считаю нужным кое-что разъяснить. Во-первых, то, что все рассказанные здесь истории – правда, в следующем смысле: либо я очевидец или участник, либо знаю истории по рассказу, но рассказ проверен разговором с очевидцем (или участником). Во-вторых, название «неофициальное жизнеописание» – аллюзия с известным китайским жанром, а «так и бывает в жизни» – с «Записками у изголовья» Сэй-Сенагон. В-третьих, среди читателей сего произведения могут найтись анализаторы-психологи. Сообщаю исходные данные для них: всю жизнь проработал в ВЭИ, «прошел путь» от инженера до старшего научного сотрудника. По указанным выше причинам в административно-партийной деятельности участия не принимал. Имевшие место два (впрочем, не очень настойчивые) предложения – отклонил. В 1985 году защитился, имею около 40 публикаций, всегда вел более свободный, чем другие, образ жизни (и в плане присутственной, и в плане исполнительской, и в плане той третьей дисциплины, названия которой не помню), за что и получал несколько меньшую, чем другие при моем стаже, должности и вкладе в дело построения коммунизма и укрепления «обороноспособности» зарплату. Эту небольшую разницу (около 10% зарплаты) считал вполне разумной платой за эту небольшую свободу. Параллельно писал научно-популярные и публицистические статьи, коих и опубликовал в сумме в несколько раз больше, чем научных. Одним словом, несерьезный человек. Но женщинам это нравится.

Сэй-Сенагон бы уточнила: это нравится не всем женщинам, а тем, которые нравятся мне.

Любой Пимен описывает то, что как-то понимает, в чем как-то разбирается. Даже для того, чтобы просто заметить явление, надо кое-что о нем знать. Поэтому многие интересные вещи описаны мной кратко, а некоторые и вовсе не попали в мой сектор обстрела. Вот пример – стол нашего Директора, виденный мною 1 (один) (аллюзия с заполнением денежных документов) раз в жизни, обит снаружи кожей. Видимо, в психологии Директоров есть нечто, требующее обивки Столов кожей снаружи. Но, не будучи знатоком психологии Директоров (я даже не знаю, есть ли она), я не могу воспеть должным образом тот Стол и ту Кожу. Помнится, об этом нечто писал Веблен в книге «Теория праздного класса». Или вот – ну как я могу описать грандиозную и легендарную пьяную драку в ресторане «Прага», коей кончился банкет по поводу получения одним из наших начальников какой-то грандиозной премии? Ведь хотя я кое-что понимаю в ресторанах, но почти ничего в драках и ничего – в пьянстве. В этой жизни мне пришлось применять против человека силу лишь два раза и еще два раза – угрозу применения; все четыре раза были успешны, а опыт приносят в основном поражения.

Чего еще я никогда не умел и не делал – так это не тушил папирос в бензине. А дело было так. Двое моих сотрудников, Л.К. и Л.З., вроде бы вполне взрослые люди, сидели как-то и, отдыхая от мытья большой вакуумной системы, курили. Курили они «Беломор», который некоторые из нас называли тогда в зависимости от степени образованности Беломоркэнэл или Беломоррис (ассоциации очевидны), а вакуумную систему мыли чистым бензином (или Б70, или «Галоша»). Объяснение, почему и когда моют другими растворителями, я опускаю. Упомяну лишь, что я сам, своими руками, лично мыл один раз спиртом. В это трудно поверить, более того, такое утверждение ставит под сомнение мою честность. Понимаю, но не могу молчать.

Так вот, сидели они и курили, а рядом стояло ведро с бензином. Шедший мимо них достопочтенный их начальник А.Ш. пробурчал что-то на тему, что курить рядом с бензином... и т.д. Пробурчал более чем обоснованно. На это один из них изумленно вынул беломорину изо рта и со словами: «Что Вы! Бензин же не горит!» – резким движением опустил беломорину горящей частью вниз. Беломорина вошла в бензин и, пшикнув, погасла.

Пояснение: горит не бензин. Горят пары бензина, находящиеся над бензином. На инициацию процесса требуется время. Если папироса проходит слой паров достаточно быстро, то вспышка не происходит. Она и не произошла.

Начальник закрыл рот, некоторое время стоял молча, после чего так же молча и удалился... В жизни так и бывает: Беломор – серебро, молчание – золото.

Эти же двое сотрудников изучали влияние магнитного поля на мух. Они помещали пробирку с мухой между полюсами магнита и пристально наблюдали за ней. Позже они утверждали, что мухи начинали сильнее жужжать. Апофигей – скажете вы (аллюзия со скурвившимся позже Поляковым и вообще с новой волной в пост-СССР-овской прозе) – и ошибетесь. Я знаю место (не ВЭИ), где проверяли, есть ли душа. Они брали крысу, взвешивали ее с бешеной точностью на каких-то супер-весах, потом аккуратно тюкали ее по голове и взвешивали опять. К сожалению, результаты этой работы не опубликованы, а ссылки на неопубликованные работы не допускаются.

И вообще, что есть начальник? Начальник есть светлое величество... (аллюзия с «Трудно быть богом» Стругацких). Принято издеваться над начальниками. Психологическая основа очевидна и в обсуждении не нуждается. Должен ли я в своем повествовании отдавать дань увлечению поношениями начальников? Да, если есть некоторая специфика «начальничества» в аспекте нашего материала. А есть ли она? Ее, как мне кажется, нет. Конечно, многие дурацкие случаи и ситуации, о коих я повествую, выглядят смешнее, если их персонаж – начальник. Но произойти они могли с любым. Стало быть, такое «более смешное» восприятие – свойство нас с вами, нашего подсознательного желания унизить начальника. И часто такое желание небеспричинно... но испытываем ли мы его – дело уже нашего мировосприятия.

Например, ВЭИ в свое время радостно принял известие, что секретарь комитета комсомола застукан уборщицей, когда он совершал некий акт (вы, наверное, догадываетесь, какой именно) в помещении комитета. А что тут такого? Не он один, хм-хм... Особенно ликовал народ по поводу того, что делал он это на парадной красной скатерти. Вот так в жизни и бывает – когда-то на ней трахались, а сейчас, небось, продали за валюту на Арбате. Вообще чисто начальнические истории какие-то невеселые. Например, когда-то нам надлежало получить дорогую установку для микроанализа – зарубежную, импортную, капиталистическую. Надо было сделать выбор из двух установок: одной – фирмы ФРГ и одной – Франции. Было известно, что французские лучше. Однако министерство настояло на заказе ФРГэвской. Когда установка прибыла, и наши сотрудники получали ее в аэропорту, появился вежливый молодой человек из министерства и, взяв самый маленький ящик, удалился. Судя по описи, в ящике были: кинокамера и авторучки «Паркер». Так в жизни и бывает – искать надо не там, где потеряно, а под фонарем. А фонарь устанавливать по согласованию с министерством.

Завгруппой А.Н. работал в комнате с тремя женщинами. В основном они разговаривали на работе о болезнях. У кого что болит, что надо делать, какие таблетки есть, и какое место чем мазать. И как-то раз у А.Н., милейшего, терпеливого и выдержанного человека, лопнуло терпение. Он открыл рот и произнес: «Я знаю хорошее средство от этой болезни». Все головы повернулись к нему, и последовал вопрос: «Какое же, Анатолий Прокопыч?» А.П. выдержал небольшую паузу и ответил: «Эту даму надо сводить к грузину».

На полчаса воцарилось оскорбленное молчание.

Полагаю, что Сэй-Сенагон этого бы не поняла. Полагаю, что она не знала роль «грузина» в российских анекдотах. Полагаю, что она считала секс средством от многих болезней. Полагаю, что в этом – как и во всем – она была права. Но тишина имела место, увы, только полчаса.

К этому можно добавить следующее. Мы полагаем, что женщины на работе разговаривают о тряпках и, на худой конец, о еде. Похоже, что мы ошибаемся – их жизнь хуже, чем нам кажется, и они разговаривают в основном о болезнях. Хотя это, быть может, игра. Как говорят психологи – «поглаживания».

К сожалению, автор не располагает полной информацией о темах разговоров на работе представителей лучшей половины человечества. Худшая часами обсуждала футбол и автомобили, а какие волнующие темы поднимали наши дамы? Полагаю, что чаще всего это были болезни, готовка, одежда (темы перечислены в порядке убывания частот; этот порядок весьма информативен). Но однажды они час обсуждали, в каком возрасте у мальчиков появляются волосы на ногах. С. по этому поводу заметила бы – в каком бы возрасте это не происходит, это прекрасно.

Значительная часть изложенных здесь историй связана с игрой. Всевэивской, всесоветской, всемирной, наверное, и вселенской игрой. Цитат тут можно привести немало, но и без теней классиков ясно – почти все наше поведение ритуализировано. Тому, как система (выражаясь негативно) или окружающая среда (выражаясь нейтрально) навязывает (выражаясь негативно) или вовлекает (выражаясь нейтрально) человека в игру, посвящены горы литературы. Как человек сопротивляется и гибнет, или сопротивляется, дразнит и выживает, или сдается, познав сладость «коммунитас», единения и, в том числе, в игре. Рамки игры никогда не бывают абсолютно жестки – играя день и ночь, Сэй-Сенагон сыграла так, что мы сейчас знаем ее имя. Кто из нас, борцов со строем и системой, диссидентов и разрушителей, циников и насмешников, сможет сказать: я индивидуален хотя бы в 1/10 ее? Чувственной придворной дамы далекого XI века? Рисовые поля, согбенные спины, блеск дворца, интриги сёгунов, искусство, пережившее века, протекающие крыши лачуг, блистательное владение мечом и луком...

Одна из наших работ тянулась ряд лет, как вялотекущая шизофрения, четыре месяца тишины, потом приезжают заказчики, неделя визга, опять тишина... В одну из конвульсий начальник Л.Л. приступил к рассказу своему подчиненному Л.А. о том, как дальше жить и что делать по этой работе. Когда время его взволнованного монолога превзошло полчаса, Л.А. понемногу начал улыбаться. В какой-то момент Л.Л. внезапно прервал токование и, мгновенно сменив тон, произнес: «Мне не нравится ваше улыбчивое отношение к этой работе».

А во времена Сэй-Сенагон за такое рубили головы... Кто тут говорил, что прогресса нет?

Человек использует для понимания природы упрощенные модели. Тут можно развести большую и глубокую философию, но сотрудник Л.А. в данном случае этого не сделал. Однажды его осенило, и он публично изложил свое видение методов работы в ВЭИ и, несколько шире, в стране. Представьте себе, – сказал он, – человека, который выскочил на мороз в брюках, но без трусов, побежал и на бегу сообразил, что надо бы трусочки-то надеть. А остановиться нельзя – замерзнешь. Итак, задача: на бегу, не останавливаясь, снять брюки, надеть трусы, надеть брюки. Вот так и мы работаем, – заключал он.

Полагаю, что С. оценила бы идею, хотя пришлось бы переформулировать. Типа «нижнее кимоно», «верхнее кимоно», «акомэ», «хакама», ну и так далее.

Причем тотальность игры была понятна всем, что порождало забавные ситуации. Зам. моего начальника В.В. обсуждает с зам. начальника отделения О.Л. расстановку оборудования в помещении. Перед ними расстелена «планировка» – план с квадратиками, долженствующими изображать. «Здесь стоит печь» – говорит В.В. Подымает глаза на О.Л. и добавляет – «она действительно там стоит». «Здесь стоит станок» – говорит В.В. Подымает глаза на О.Л. – «он действительно там стоит». И так далее...

Еще о начальниках и ихней горькой судьбе. Однажды Л.Л. потерял пропуск. С кем не бывает? Сотрудник Б.И., на которого «охотился» тогда оный начальник, стал его раз за разом ловить в коридоре и занудно излагать, как сделать, чтобы пропуск не терялся. Он вытаскивал пропуск, привязанный за веревку к карману пиджака, и гордо демонстрировал: пропуск, веревку и булавку, коей веревка была пришпилена к пиджаку. Начальник терпел – остатки воспитания: Б.И. был существенно старше, – хотя, думаю, ему стоило это много крови. Но этим ситуация не кончилась. Сотрудница Н.Н., равно ненавидевшая и начальника, и автора веревки с булавкой, бегала потом по всему ВЭИ и радостно всем сообщала: «А вы знаете, к какому месту у Б.И. привязан пропуск? К неприличному!» Ха-ха-ха. Нет, не получается. Знаю, что это должно быть смешно. Знаю! Ха-ха-ха. Нет, не получается...

Раз уж мы заговорили о не смешном... Среди ВЭИвских стариков (о коих речь позже) эта история называлась «история о двух миллионах». Эта история, точнее, – перечень событий, составляющих ее, – известен мне только в пересказах. Итак.

При строительстве нового корпуса на нашей территории пропало стройматериалов на два миллиона; на этой же стройке упал с лесов и разбился прораб; возник вне нашей территории особняк директора; финотдел слился с нашей бухгалтерией, а начальник финотдела и главный инженер покинули ВЭИ; секретаря нашего парткома В., пытавшегося раскопать это дело, побили на улице хулиганы, по окончании побиения они довели до его сведения, что у него есть дочь, и она иногда возвращается домой вечером, после чего наш секретарь покинул ВЭИ. Кстати, уволить главного инженера директор, видимо, сразу не мог – сначала он понизил его в должности до просто инженера и низверженный властитель две недели «работал» в моей лаборатории. За это время произошло только одно важное событие – оный властитель распорядился, и бравые слесаря, сошедшие с неба, соорудили металлические стеллажи на всю стену. Многие годы спустя добрым словом поминали мы опального главного инженера и его метеоритоподобный полет через наше воздушное пространство. Полагаю, что Сэй-Сенагон бы это поняла, одобрила и лирически оформила.

Вот так в жизни и бывает: главный инженер считал, что они – наши, а наши считали, что он – не наш: безответная любовь. А в результате – полет с лесов над стройплощадкой, можно догадаться, чьим гнездом она была. К этому можно добавить следующее. Один мой знакомый, А.А., человек, прошедший путь от ученика электромонтера до владельца персонального кабинета с видом на проспект тогдашнего Калинина и с пятью телефонами (в том числе и красным, без диска) и знающий советскую систему, как вы догадываетесь, досконально, говаривал: «мера ответственности обратно пропорциональна квадрату числа лиц, подписавших документ». Ни в одном случае, когда в ВЭИ происходил несчастный случай, виновные не находились.

Впрочем, несчастных случаев в ВЭИ было немного. Раз в несколько лет кто-то попадал под высокое напряжение со смертельным исходом. Одного товарища утащило в какой-то механизм типа мясорубки на стройке – естественно, с тем же результатом – а вы как думали? А мой сосед по лаборатории А.Н. получил два сломанных ребра, попав в транспортер в колхозе (собственно, ездили мы в совхоз, но народ говорил «колхоз», и я буду писать совхоз только там, где это существенно). Кстати, странно, что ребра сломал А.Н. – он был весьма осторожным и разумным человеком. Зачем он полез в транспортер? А зачем сотрудник Л.А. потянулся мордой к только что напаянной на откачной пост лампе? Ему, видите ли, показалось, что там что-то потрескивает. А она возьми и взорвись – потрескивало плохо отожженное стекло. Л.А. получил в морду фонтан стекол – хорошо, что был в очках. Одному сотруднику упала на лапы крышка от вакуумной камеры. Врачи ухитрились пришить ему обе кисти, но пришлось переквалифицироваться в теоретики и бросить курить. Впрочем, в такой ситуации это, мне кажется, имело смысл сделать. Насчет С. в данной ситуации ерничать как-то не тянет... Однако хватит чернухи.

Однажды вэивцам повезло по-крупному. В Истринском отделении ВЭИ в 1980 году был построен купол диаметром около 250 метров для испытаний высоковольтной аппаратуры. Надо его было строить или нет, вышло бы дешевле построить что попроще – не знаю. Гигантомания в строительстве – как утверждают культурологи – свойство тоталитарных режимов. Но у них маловато примеров, потому что гигантомания требует денег (работы), а тоталитарные режимы живут бедно (потому что при них люди плохо работают). Но это так, к слову. А купол был беленький (то есть светло-серый) и красивый, жители района и пассажиры электричек любовались. А однажды выглянули в окно и окошко и – э?!

Протерли глаза. Нет. Выронили изо рта «Беломор». Сказали «бля». Все равно нет...

Произошло следующее. Зима было снежная. На 1/6 части суши (на дворе – NB – 80-е годы) это бывает. А при строительстве было кое-что нарушено. Позже говорили, что болтики были не из стали 45, а из стали 3. Ну, то есть из собачьего... сами понимаете. Купол сложился через несколько минут после конца рабочего дня – народ еще шел по тропинке. Ударная волна была такая, что людей с этой тропинки сдуло. В корпусе, стоявшем в нескольких десятках метров, сорвало с окон решетки и вдавило их в комнаты. Правда, тут тоже болтики могли быть из того же. Но «соус пикан» (поговорка сотрудника А.Е.) состоял в том, что днем корпус охраняли деды, а после конца смены их меняли и дежурили до утра солдатики, так в этот день к солдатикам приехал какой-то их чин и делал им клизму за непорядок в казарме, они задержались, а деды сказали, что у них в горле пересохло и душа горит, и в гробу они (о!) все это видали. Сказали и ушли. Купол выбрал, чтобы упасть, те самые пять минут, когда под ним никого не было. Совсем никого!

За двадцать лет купола в России поглупели... (будущий исследователь моего творчества установит по этой реплике день написания – вспомнил-то я про купол неспроста!)

Через несколько дней после события сотрудники В.Т. и Л.А. ездили в оное Истринское отделение. Естественно, им было любопытно, и они направились к.

Низкое серое небо, кучи строительного мусора, обледенелая глина. Вечереет. На часах – мерзнущий солдатик. Нет, мы оба не курим. Увы... Купол рухнул «не до низу» – осталась стена высотой в несколько метров. Они подошли и поразились – вблизи не было заметно, что она «круглая». Стена казалась прямой, она уходила вдаль и терялась в тумане... В этот момент Л.А. понял – и на много лет, до старческого маразма запомнил, – почему мы не видим, что Земля круглая.

Потому что у нее слишком большой радиус – понимающе кивнула бы Сэй-Сенагон.

Моя мысль, как притягиваемая магнитом, возвращается к забору и охранникам – вот она, сила архетипов! Тем более что я неоправданно мало рассказал о наших бравых стражах. Жизнь их тяжела и проистекает в непрерывной борьбе. Чудовищные каверзы подстерегают их. Так, например, мой сослуживец И.С. выносил как-то бутылку спирта, за который нам должны были на другом предприятии что-то сделать (извилисты пути советской науки). Но он положил бутылку в сумку, а в этот день был шмон. И его попросили предъявить. Человек железной выдержки – он медленно вынимал одну за другой вещи из помойки, именуемой его сумкой, и когда на дне остался зонт, ему раздраженно сказали: «Проходите». А бутылка лежала под зонтом.

Отсюда мораль – остатки сладки, или, как говорили древние – «здоровье на дне тарелки».

Этот же мой сослуживец и друг И.С., находясь в отпуске для подготовки к аспирантскому экзамену, явился на работу, чтобы сдать этот экзамен. Экзамен был по истории КПСС, и мой сослуживец шел слегка возбужденным. Надо полагать, его переполняли знания и благоговение. Поскольку начало рабочего дня было тогда в 8:30, а шел он на экзамен к 10:00, охранники попросили у него пропуск. Словами «хуюшки вам» он недвусмысленно дал понять охране, что пропуск сдать отказывается, прошел сквозь них, как нож сквозь масло, и устремился на экзамен. «Как нож сквозь масло» – ввиду отличной спортивной формы (горнолыжник, каратэист, в недавнем прошлом – спелеолог высшего класса).

Но позже ему пришлось писать объяснительную записку, а его начальник К.У. сладострастно и публично объяснял ему, что с охранниками говорить нельзя, т.к. «у них нет второй сигнальной системы». Отсюда мораль – никогда не предлагай того, что не собираешься давать – по крайней мере, не собираешься давать охранникам. Сэй-Сенагон так никогда не поступала.

Прошли десятилетия. Сотрудник И.С. уволился. А чтобы ходить в гости к сослуживцам, заготовил себе два десятка разовых пропусков, вписав туда сразу же свои ФИО и номер паспорта. Два визита в год, время шло и шло, и произошел в стране обмен паспортов. В очередной раз, идя в гости, И.С. сунул охраннице слегка пожелтевший бланк пропуска и, естественно, паспорт... Лирическое отступление: пропуск должен заполняться в бюро пропусков непосредственно перед проходом. На серьезных предприятиях в пропуске ставилось время выдачи с точностью до минуты. И предупреждали, что пропуск действует на проход тоже – в течение нескольких минут. Так вот, сует он пожелтевший пропуск... Пауза. Вахтер поднимает на И.С. пустые глаза и спрашивает: «Почему у вас номер паспорта, указанный в пропуске, не совпадает с номером паспорта?» Короткая пауза. И.С.: «А я его давно заполнял». Пауза. Мадам вахтер берет ручку, зачеркивает в пропуске старый номер паспорта, вписывает новый и пропускает И.С. на вверенную ее охране территорию. Занавес.

В молодости этот самый его начальник К.У. имел и свое приключение с охраной. А именно, некогда в ВЭИ выдавали молоко. Народ повадился – экие мерзавцы – носить молоко домой. А полагалось пить прямо «у станка», ибо молоко выдавалось, разумеется, не для того, чтобы поить им детей, а чтобы компенсировать вредность производства. Фактически, как правило, никакой вредности не было. Но в списках на получение числились мертвые души давно уволившихся сотрудников, что позволяло всем причастным... ну и т.д.

И оный начальник, желая – законное желание для любого мужчины – покрасоваться перед симпатичной сотрудницей К.Н., передал ей пакет с молоком прямо между прутьями наружной ограды. Охранница увидела это, погналась за ним, потрясая пистолетом, он вбежал в столовую и – доктор физ.-мат. наук все-таки – встал за дверью. Охранница, брызжа слюной, влетела в столовую, а он спокойно вышел за ее спиной. Охранница некоторое время бегала по столовой, потрясая «пукалкой», потом успокоилась и удалилась восвояси. Отсюда мораль: «в профессии святого, как и в профессии вора, главное – вовремя смыться». («Праздник святого Йоргена»).

А ведь на самом деле страшно писать подобные тексты... думаю, что Сэй-Сенагон меня бы поняла. Я пишу о молодом К.Н. и знаю, что спустя сколько-то лет он станет по просьбе следующего начальника – В.П. – формальным руководителем моей диссертации (фактически руководителем был А.К. из Фрязино, но он был кандидат); на защите скажет, что я пришел к нему уже сложившимся исследователем, и его роль была так мала (по наивности я решил, что это он меня хвалит); когда после успешной защиты его сотрудники предложат ему взять меня в его лабораторию, ответит, что «не хочет превращать лабораторию в синагогу»; включит результаты, полученные сотрудником И.С., в диссертацию сотрудницы А.Ц., своей – нет, нет, я со свечкой не стоял; потом, видимо (это уже я узнаю позже) впадет в маразм – и, встретив как-то меня (я пришел в ВЭИ в гости к приятелям, но уже давно там не работал), начнет махать перед моим носом пенсионным удостоверением, и рассказывать, как он умно поступил, что получил его, и сколько он теперь экономит на транспорте. Так я впервые понял смысл слов «от стыда мне хотелось провалиться сквозь землю»... Если есть в этом мире хоть что-то, чего я хочу меньше, чем умереть – так это превратиться в нечто подобное...

Повествуя о Всесоюзном институте, занимающемся – страшно сказать – наукой, стыдливо называемой «отраслевой», я ничего не рассказываю о самой науке, о том, как делалась наука и техника, которой мы также делали немало. И это не случайно. Написано много хороших книг о том, как делается наука и техника, и еще больше плохих. В любом случае сказать что-то новое невозможно. Ни о творческом экстазе, который я за 20 лет работы испытал раз пять, ни о наглой фальсификации результатов, когда срок подходит, а работа не сделана, я не смогу рассказать ничего существенно нового. О творчестве рассказать вообще трудно, об ощущениях в тот момент, когда ты понимаешь, что ты нечто ПОНЯЛ – почти невозможно. Это ведь ощущение почти физиологическое; опишите-ка на бумаге настоящий оргазм. Не ту потную серятину, которую мы имеем круглый год, а то, что бывает, когда приезжаешь в отпуск в Прибалтику, к своей девушке, которая уехала туда дней на десять раньше и уже посвежела, а ты тоже ее эти десять дней не видел, и прилетел, значит, дневным самолетом, и доехал, и сходил, искупнулся, и поел – это ж надо! – с чистой скатерти – когда же ты ел-то последний раз с чистой скатерти? – и прогулялись лесом, даже не обнимаясь, поглядывая друг на друга и оттягивая удовольствие, и вот «лабвакар» хозяйки, и вот дверь закрылась и вы вдвоем... Опишите-ка это, граф! (намек на Толстого Л.Н.). Слабо? Вот и я поэтому не пишу о творчестве.

Что же до фальсификации и халтуры, то в науке я ее не допускал. Да и при мне ее не делали, хотя попытки – впрочем, робкие – были. Что же до техники, то при мне халтуру иногда делали. Например, выполняя соцобязательство сделать (далее текст для профессионалов) партию термоэлектронных оксидных катодов, брали партию никелевых стаканчиков и мазали их белой гуашью. Профессионалы хохочут, а непрофессионалам поясню – никелевый стаканчик должен быть, это правда, но внутри него должна быть еще одна непростая вещь, подогреватель, а покрыты стаканчики должны быть вовсе не гуашью – они не стенгазета.

Отсюда мораль – о чем нельзя говорить, о том следует молчать. Сказал это Витгенштейн, но Сэй-Сенагон тоже так считала.

Что же до гуаши и стенгазет, то мне есть, что рассказать, ибо я был некоторое время редактором стенгазеты, и мне это нравилось. Нравилось мне это и само по себе, и потому, что делал я газету с приятными людьми. Было у нас с газетой четыре интересных случая. Первый – это когда стеклодувы попросили подарить им навсегда номер, посвященный стеклодувной мастерской; второй – когда сотрудники одного отдела украли навсегда номер, посвященный их начальнику. Эти два случая свидетельствуют о народном признании. Два других случая были менее приятны, но более забавны.

Наше отделение вело работы по применению мощных электронных пучков. Все знали, а кто не знал – тот понимал, что работы эти ведутся под эгидой военных. Считалось, однако, хорошим тоном говорить, что имеются в виду технологические приложения, например, для разрушения горных пород. Тень не отца Гамлета, так инженера Гарина. Работы по пучковому оружию велись тогда на Западе довольно открыто, и советские журналы регулярно помещали обзоры западных публикаций на эту тему. Мы и поместили в газете такой обзор – взятый из советского открытого издания «Зарубежная радиоэлектроника». Был скандал, и нас заставили заклеить статью в уже провисевшем два дня номере...

Вот так и бывает в жизни – на клетке с жирафом не надпись «осел», а белая табличка. И все бегут к служителю и спрашивают – в чем дело? Вот и меня все спрашивали, что и почему заклеено. А я не без удовольствия объяснял.

Вообще же о системе секретности я писать не буду. О ней уже все сказано (имеется в виду аллюзия с «о любви не говори, о ней все сказано»). Суть проста – имевшаяся система была совершенно неэффективна, а служила (и служит) только кормушкой для дармоедов. «Это правда, это правда, это правда, это было и, наверно, будет завтра» (А.Галич). Плюс для психологической разрядки.

Четвертая стенгазетная история была такова. Однажды мы опубликовали заметку о житье-бытье наших сотрудников на овощной базе Малино. Последовал скандал и требование снять газету. Мы стояли насмерть и сторговались на том, что вклеили строчку «заметка отражает личное мнение автора», абсолютно бессмысленную, ибо мнений в заметке не было вовсе. Были в ней лишь наблюдения – о бытовых условиях, о еде, о способах общения сотрудников базы и «шефов» и т.д. Какое же из наблюдений взъярило начальство? Задушевные беседы помогли выявить «жемчужное зерно» (под навозной кучей я понимаю, конечно, не заметку сотрудника Л.А., а всю ситуацию). Оным зерном оказалась информация о том, что на базу не доставляли газеты. Заметим, что телевизор на базе был, так что не в том дело, что мы пропустили бы смерть Генсека или полет очередного космонавта. Нет, дело было серьезнее. Отсутствие газет – это знак невключенности в совковую жизнь. И начальство испугалось, что следующее начальство будет недовольно тем, что кто-то не обеспечил должного уровня этой самой включенности.

Вот так и бывает в жизни – «над начальством есть начальство, а над ним еще начальство, вот канальство» (ансамбль «Кохинор» Дома архитекторов).

Что до базы, то гораздо более интересной, нежели газетная, была алкогольная проблема. Как-то утром один из моих трех сожителей (по овощной базе) вообще не смог встать, а двух других я вел на работу, крепко взяв под руки. Начальница бункера Малинской плодоовощной базы, посмотрев на нас, изображавших трех богатырей (отличие – неприкладывание руки ко лбу для глядения вдаль ввиду невозможности поднятия руки), промолвила: «Эти двое мне сегодня не нужны». Пришлось мне вести двоих моих сокамерников обратно. В последующие дни мы все четверо работали хорошо, начальницу называли «хозяйка» и «хозяюшка» и заслужили ее благоволение.

Но вот что интересно: эти двое вовсе не были алкоголиками. Даже в моем, весьма – в области алкоголя – пуританском восприятии. За много лет совместной работы я ни разу не видел их «под мухой». «Как это радостно, – сказала бы Сэй-Сенагон, – когда узнаешь человека с новой, неожиданной стороны».

Когда мы ездили в колхозы и на базы, народ нажирался до блевания в автобусе в 30% случаев. Люди вырывались из тюрьмы – тюрьмы, созданной работой и домом, начальником и женой, и бесконечными проблемами. Люди вырывались на свободу. Сейчас зима 91/92 года, народ вырвался на свободу и многие уже... того... пачкают в автобусе. А некоторые предсказывают, что это будем скоро делать мы все. Допишу ли я это эссе, итог – а что, и впрямь с некоторой стороны итог – моей жизни?

Каждый наш шаг – итог всей предшествующей жизни – сказала бы, мило улыбнувшись, Сэй-Сенагон. И сделала бы изящное движение веером.

Народ в автобусе бывал радушен и добр. Саживали попутчиков. В большинстве случаев попутчик бывал понятлив и не испытывал от наших пьяных песен неудобств, апперцептивно схватывая обстановку. Однажды, однако, мы посадили прилично одетую даму – и откуда только взялась она на дорогах Подмосковья? – и, когда двери с тяжким скрипом закрылись, автобус тронулся, по полу, звеня, покатилось и мы заорали что-то матерное, дама не на шутку перепугалась. И этому упоминавшийся на этих страницах В.П. свидетель (аллюзия с «и этому я, Маяковский, свидетель») как единственный (кроме этой дамы и меня) почти трезвый человек в автобусе. Дело в том, что в силу больших габаритов напоить В.П. было невозможно – мы, советские люди, делили алкоголь поровну. Но через 5 минут дама поняла, что мы люди не опасные, что половина здесь – кандидаты наук, и успокоилась.

Полагаю, что Сэй-Сенагон согласилась бы с утверждением, что пьяных кандидатов наук приличной даме можно не опасаться. Даже на дорогах Подмосковья.

Прошли десятилетия. Съезд авторов, издателей, исследователей, фанатов фантастики под Санкт-Петербургом. Автобус с участниками из Москвы едет от соответствующего вокзала в Санкт-Петербурге в дом отдыха – место гнездования. Треть пьет, треть обсуждает напитки, треть ищет глазами магазин. Нашли! Автобус тормозит, и народ бежит за добавкой. Deja vu. Вся беда, – говаривал Эркюль Пуаро, – что люди не меняются. В этом счастье, – возразила бы ему Сэй-Сенагон.

Заметим, что безудержное пьянство вовсе не было в ВЭИ нормой (колхоз – ситуация особая). Про товарища, не умевшего остановиться, говорили осуждающе: «у него концевика нет». Вряд ли С. знала, что такое «концевой выключатель», но А.К. (не сотрудница ВЭИ) подсказала мне, где его могли встретить вы. Видели, небось – прозрачный короб с мягкими игрушками, над ними ездит захват, а гражданин, которому не терпится расстаться с трудовыми сбережениями, жмет на кнопки и управляет перемещением захвата, стремясь схватить игрушку? Так вот, на самом конце траектории стоит ма-аленький такой выключатель, когда захват с игрушкой доезжает до этого конца, он нажимает на этот выключатель, который и дает при нажатии команду на раскрытие зажима. Игрушка, естественно, падает. Так этот выключатель и называется концевик. Его и не было у некоторых сотрудников ВЭИ – с пониманием кивнула бы Сэй-Сенагон.

Кроме Малинской базы, была еще и Душинская плодоовощная база – в Москве, на Душинской улице; мемориальная табличка там пока не висит, но я полагаю, что московские власти этот недосмотр устранят. Тут рассказать нечего, кроме того, как мы объедались тем, на чем работали. Помню один раз мандарины и один раз бананы (из нескольких десятков раз). Сегодня, зимой 91/92 года, это звучит как-то странно.

Часть II. Совхоз, отгулы, «дырка в голове»

Оглавление